Он строил флот, брил боярам бороды, менял страну до неузнаваемости.
И при этом десять лет не мог отпустить женщину, которая, по свидетельствам современников, испытывала к нему отвращение. Почему?
Москва конца XVII века жила по законам Домостроя. Женщины сидели в теремах, бояре носили тяжёлые шубы, а само слово «немецкий» звучало почти как ругательство.
Но в нескольких верстах от Кремля, на берегу ручья Кукуй, кипела совсем другая жизнь.
Немецкая слобода — островок Европы посреди старой Руси.
Здесь говорили по-голландски и по-немецки, женщины носили платья с декольте, мужчины брили бороды. В местных «аустериях» — трактирах на европейский манер — гремела музыка и велись вольные разговоры.
Для молодого Петра, задыхавшегося в атмосфере кремлёвских интриг, эта слобода стала настоящим окном в другой мир. Задолго до основания Петербурга он нашёл здесь ту Европу, к которой тянулась его деятельная натура.
Примерно в 1672 году в этом мире родилась девочка, которой было суждено на целое десятилетие завладеть сердцем великого реформатора.
Анна-Маргрета фон Монсон.
В России её будут звать просто — Анна Монс.
Её отец Иоганн Георг, перебравшийся в Москву из вестфальского города Минден, был человеком предприимчивым: совмещал ювелирное дело с виноторговлей.
Дом Монсов стал одним из самых зажиточных и гостеприимных в слободе. Историки фиксируют: 20 июня и 22 октября 1691 года молодой царь Пётр I лично пировал у них.
Казалось, семья устроена и защищена.
Но отец умер. Дела пошатнулись. Вдова Матильда за долги лишилась мельницы и лавки. Остался большой дом. И — дети: сын Виллим и две дочери, Матрёна и Анна.
Мать быстро поняла: это и есть её главный капитал.
Анна росла в атмосфере, где ценились не московская покорность, а европейский лоск. Умение вести беседу. Играть на музыкальных инструментах. Открыто смотреть собеседнику в глаза.
Пока русские невесты сидели в светлицах, она училась искусству очарования.
Матильда Монс, не тратя времени на сантименты, превратила собственный дом в элитный салон. Знатные «немцы» и заезжие русские вельможи могли приятно провести время в обществе её очаровательной дочери.
Холодная коммерция, завёрнутая в блестящую обёртку европейской галантности.
Судьбоносная встреча была подготовлена заранее — самой атмосферой слободы.
Приблизительно в 1690–1691 годах Пётр всё чаще бывал у своего нового наставника — швейцарца Франца Лефорта. Бравый военный, авантюрист и душа компании, Лефорт был для царя проводником в мир европейских увеселений.
По некоторым сведениям, до того как представить Анну государю, он и сам был к ней неравнодушен.
Лефорт знал вкусы своего покровителя.
Одна легенда гласит, что встреча произошла случайно: Пётр и Лефорт, спасаясь от ливня, зашли в дом Монсов, и Анна угостила их кофе.
Но факты говорят: Пётр уже бывал у них за столом. Встреча была лишь вопросом времени.
Перед ним стояла не просто красивая девушка. Это была живая антитеза всему, что он ненавидел в старой Москве.
Она была весела. Говорила на немецком и голландском — языках, которые Пётр активно учил. Не тупила взор, не падала в обморок от крепкого слова.
Соблазнительна в элегантном платье с декольте — и это соблазнение было открытым, европейским, а не стыдливым и закулисным, как в кремлёвских палатах.
Для Петра она стала живым воплощением его мечты о новой России.
Он влюбился.
К тому времени царю не было ещё двадцати, и он уже три года был женат.
В 1689 году мать, царица Наталья Кирилловна, выбрала ему невесту — Евдокию Лопухину. Типичная представительница консервативного боярского мира: набожна, тиха, покорна.
Она боялась его буйных забав, не понимала страсти к кораблям и «немцам».
Это был не просто неудачный брак. Это был разрыв между старой Русью и новой Россией.
Анна Монс не разрушила эту семью. Она лишь ускорила неизбежное.
С 1692 года Анна — постоянная спутница царя. Он появляется с ней на ассамблеях, живёт в её доме в слободе. По тем временам — вещь совершенно неслыханная.
Москвичи прозвали её «Монсихой» и «Кукуйской царицей». Ненавидели.
Вернувшись из Великого посольства 25 августа 1698 года — после более чем годичного отсутствия — Пётр первым делом отправился не к жене.
К Анне.
Уже 3 сентября Евдокия Лопухина была пострижена в монахини и сослана в Суздальско-Покровский монастырь.
Путь к трону, казалось, был открыт.
Пётр был безумно щедр. На Анну пролился золотой дождь.
Ей пожаловали каменный двухэтажный дом, построенный за казённый счёт. Ей и матери назначили ежегодный пансион в 708 рублей — в то время, когда годовое жалованье солдата Преображенского полка составляло 11 рублей.
В январе 1703 года Анна получила в вотчину часть Дудинской волости с 295 крестьянскими дворами — и стала богатейшей землевладелицей.
Среди подарков был и миниатюрный портрет государя, усыпанный алмазами стоимостью в тысячу рублей.
По свидетельству историка Гюйсена, даже в присутственных местах было принято за правило: если мадам или мадемуазель Монсен имели тяжбу — им оказывали всякое содействие.
Они этим пользовались беззастенчиво.
Но вот что интересно.
За все эти годы — ни одного письма о любви.
Сохранившиеся письма Анны к Петру написаны по-немецки или по-голландски (по-русски она так и не выучилась). Это сухие, деловые послания: просьбы о деньгах, жалобы на здоровье, ходатайства.
Французский дипломат Франц Вильбуа, современник событий, записал прямо: Пётр непременно женился бы на Анне, если бы она искренне ответила на его чувство.
Но она, хотя и оказывала ему благосклонность, не проявляла нежности.
Более того — есть сведения, что она испытывала к нему отвращение, которое не в силах была скрыть.
Он, гений, ломавший страну через колено, в личной жизни оказался слеп.
Он видел в ней символ новой, свободной европейской женщины.
А она была дочерью виноторговца. Расчётливой бюргершей. Для которой любовь была статьёй дохода.
Историк Мордовцев написал едко и точно:
Анна Монс — иноземка, дочь виноторговца — девушка, из любви к которой Пётр особенно усердно поворачивал старую Русь лицом к Западу.
И поворачивал так круто, что Россия доселе остаётся немножко кривошейкою.
Десять лет в золотом тумане.
Прозрение наступило в 1703 году — в разгар Северной войны, в год основания Петербурга.
В Шлиссельбурге, во время праздника по случаю спуска на воду отремонтированной яхты, в холодную невскую воду упал и утонул саксонский посланник Фридрих фон Кенигсек.
Тело нашли лишь осенью.
При осмотре вещей покойного среди бумаг обнаружили любовные письма.
От Анны Монс.
И её медальон.
Это был не просто адюльтер. Это была измена государственного масштаба.
Письма относились к периоду пятилетней давности — ко временам Великого посольства. Пока Пётр перенимал европейский опыт, строя планы для России, его фаворитка вела роман с иностранным дипломатом.
Что она могла ему рассказать? Какие государственные сведения выдать?
Пётр простил бы жадность. Холодность. Даже глупость.
Но не это.
В 1704 году последовал официальный разрыв.
Анну взяли под строгий домашний арест в её же доме, окружённом солдатами. Вотчины и имения конфисковали.
Позже было сфабриковано дело о ворожбе: её обвинили в попытке вернуть расположение царя через приворот. Арестовали до тридцати человек из её окружения.
Дело прекратили в 1707 году — но сигнал был ясен.
Бывшая всесильная «Кукуйская царица» стала призраком слободы.
И всё же история сделала ещё один поворот.
Прусский посланник Георг-Иоанн фон Кейзерлинг упорно добивался разрешения жениться на опальной Анне. Пётр был неумолим годами.
В 1707 году в Люблине произошёл беспрецедентный дипломатический скандал.
Кейзерлинг обратился к Меншикову. Разговор вышел из берегов. Меншиков грубо оскорбил Анну, назвав её публичной женщиной.
Посол потянулся к шпаге.
В этот момент в комнату вошёл Пётр.
Царь и Меншиков не стали церемониться с дипломатическим статусом гостя — и выпроводили Кейзерлинга не только из комнаты, но и вниз по лестнице, через всю площадь.
Этот эпизод лучше всяких слов говорит о том, насколько личной оставалась для Петра эта история.
Лишь в 1711 году, через семь лет после опалы, он смягчился.
18 июня того же года Анна Монс вышла замуж за Кейзерлинга.
Но уже в конце того же года муж скончался по дороге в Берлин.
Она вела трёхлетнюю тяжбу за его имения с братом покойного. Выиграла. Вернула себе и тот самый алмазный портрет Петра.
Была снова богата.
Почти сразу обручилась с пленным шведским капитаном.
Но и этому браку не суждено было состояться.
15 августа 1714 года 42-летняя Анна Монс умерла в Москве от скоротечного туберкулёза.
Её история могла бы закончиться здесь.
Но семья Монс ещё не выбыла из игры.
Брат Анны, Виллим, сделал блестящую карьеру при дворе, став камергером новой императрицы Екатерины I.
В 1724 году Пётр узнал о его связи с императрицей. Гнев был страшен.
Виллима обвинили во взяточничестве — что, несомненно, соответствовало правде — и приговорили к казни.
16 ноября 1724 года он взошёл на плаху.
Сестра Анны, Матрёна Балк, была приговорена к публичному телесному наказанию и сослана в Тобольск.
Семья, взлетевшая на вершину благодаря умению нравиться власть имущим, была сброшена вниз той же властью.
Назовём вещи своими именами.
Пётр I перестраивал Россию, вводил европейское платье, брадобритие, ассамблеи. Официальная версия — ради государственного прогресса.
Но за спиной этого реформатора стояла женщина, которая олицетворяла для него этот новый мир.
Женщина, которая его не любила.
Он ломал страну через колено.
Она считала прибыль.
Парадокс в том, что именно эта холодность, возможно, и держала его столько лет.
Пётр привык брать то, что не даётся: армии, крепости, территории.
Но сердце Анны Монс взять не получилось.
И это — единственная война, которую великий реформатор так и не выиграл.