После той ночи на кухне, после Киплинга и папиных стихов, я долго не могла уснуть. В голове крутились образы — женщины, растворяющиеся как снежинки, вампиры, пьющие не кровь, а души, скорпионы, следующие своей природе. А под утро я вспомнила о другом — о запахе дерева в папиной мастерской.
Отец любил резьбу по дереву. Иронично, правда? Вампир, который вырезает из дерева — из того самого материала, которым его, по легендам, можно убить. Он проводил часы в своей мастерской, склонившись над кусками древесины, и из-под его рук выходили удивительные вещи: причудливые фигуры, маски, какие-то абстрактные формы, которые он никогда не объяснял.
Я долго не понимала, зачем ему это. Вампиру — работа с деревом. Хищнику — терпеливое, почти медитативное ремесло. Обольстителю — уединённое занятие, не требующее зрителей.
А потом поняла: он вырезал свою смерть.
"Твёрдое, но податливое"
Отец говорил о дереве с какой-то особенной нежностью, почти с любовью. "Понимаешь, — объяснял он мне, когда я была подростком, — оно твёрдое. Ему можно доверять. Оно не сломается от первого прикосновения. Но если знаешь, как подойти, если чувствуешь его структуру, его волокна — оно становится податливым. Оно позволяет себя менять".
Тогда я слышала только мастерство. Сейчас слышу другое: описание жертвы.
Твёрдая, но податливая. Та, что не сломается сразу, но в умелых руках станет чем угодно. Та, которой можно доверять — потому что она не рассыплется, не предаст, не исчезнет. Та, что позволит себя менять, вырезать из неё новые формы, не спрашивая, зачем и почему.
Его женщины были такими. Твёрдыми снаружи — успешные, состоявшиеся, с характером. Но податливыми внутри — для того, кто знает, как подойти, как найти нужное место, как надавить ровно настолько, чтобы они начали меняться. Он вырезал из них то, что хотел видеть. А когда рисунок был готов, когда форма обретала завершённость — он терял интерес. Резьба закончена. Можно начинать новую.
Дерево, которое помнит
Есть в работе с деревом ещё одна особенность, которая, думаю, притягивала отца. Дерево помнит.
Оно помнит, где росло, какие ветры его качали, какие птицы на нём сидели. Оно хранит в себе кольца — каждый год жизни, каждый сезон, каждую засуху или наводнение. Когда режешь дерево, ты не просто создаёшь форму — ты вступаешь в диалог с его памятью.
Отец никогда не выбрасывал обрезки. У него в мастерской стояли ящики с кусками разной древесины, подписанные: "дуб из рощи, где мы гуляли с Надей", "берёза с участка, где жили с Мариной", "орех, привезённый из города, где родилась Таня". Он коллекционировал не просто дерево — он коллекционировал память о своих женщинах, превращённую в материал.
И потом, годами позже, он мог взять кусок той самой берёзы и вырезать из неё что-то новое. Перерабатывал память в искусство. Как вампир перерабатывает выпитую жизнь в собственное бессмертие.
Смерть в каждой текстуре
В легендах вампира убивает осиновый кол. Но отец работал с разными породами — дуб, ясень, клён, орех, красное дерево. Иногда я думала: не боится ли он? Не кажется ли ему, что каждое прикосновение к дереву — это игра со смертью?
А потом поняла: он не боится, потому что для него смерть — не враг. Она — часть его природы. Он живёт так долго именно потому, что постоянно соприкасается с конечностью. Каждая женщина, которую он "выпивает", — маленькая смерть. Каждый уход, каждое расставание — смерть отношений. Каждый новый роман — смерть предыдущего.
Дерево в его руках становилось символом этого вечного цикла: смерть — преображение — новая жизнь. Он вырезал из него фигуры, и они начинали жить своей жизнью. Как его дети — мы, вампирята, рождённые от разных матерей, несущие в себе его природу и продолжающие его дело.
Что остаётся после резчика
Я храню одну из его работ. Небольшая деревянная маска, подаренная мне на шестнадцатилетие. Она изображает женское лицо — прекрасное, но с закрытыми глазами. И с лёгкой улыбкой, в которой есть что-то печальное. Или насмешливое. Я до сих пор не поняла.
Маска спит. Как те женщины из стихов — "пьянишь и гибнешь, словно спишь". Она застыла в вечном сне, вырезанном рукой вампира. Она прекрасна. Она мертва. И она будет жить вечно — пока дерево не рассыплется в прах.
Иногда я смотрю на неё и думаю: это я? Это портрет того, кем он хотел меня видеть? Или предупреждение — чем я могу стать, если не научусь просыпаться?
Маска не отвечает. Она только улыбается своей застывшей улыбкой.
Смерть, которую мы выбираем
Отец не боялся дерева. Он любил его. И в этой любви было что-то большее, чем просто страсть резчика. Он любил в дереве его двойственность — твёрдость и податливость, жизнь и смерть, память и забвение. Он любил в нём себя.
Каждый раз, беря в руки резец, он смотрел в лицо своей смерти. И улыбался ей. Потому что знал: для вампира смерть — не конец. Она — материал. Как дерево. Как женщины. Как память. Как всё, из чего можно вырезать что-то новое.
Вопрос только в том, что именно мы вырезаем. И что остаётся после нас.
Я всё ещё учусь у него. Но, кажется, выбрала другой материал.