Я видела, как она складывает мои полотенца. Новые, серые, которые я выбирала в ИКЕА целый час, потому что хотела, чтобы в ванной было красиво. Свекровь стояла у шкафа и перекладывала их по-своему — края к краям, стопкой, как в советской больнице.
— Галина Петровна, я сама разложу, — сказала я тихо.
Она даже не обернулась.
— Леночка, ты же на работе целый день. Я помогаю.
Помогаю. Это слово звучало в моей квартире каждый день последние полгода. Помогаю — значит, переставляю посуду. Помогаю — значит, готовлю борщ, который никто не просил. Помогаю — значит, сижу на твоём диване и смотрю сериалы, пока ты вкалываешь за двоих.
Максим молчал. Он всегда молчал, когда речь заходила о матери. Сидел, уткнувшись в телефон, и делал вид, что не слышит. А я платила ипотеку. Двадцать восемь тысяч каждый месяц, ровно в срок, чтобы не было просрочки. Максим обещал, что устроится, что найдёт нормальную работу, не халтуру. Обещал уже восемь месяцев.
Его мать переехала к нам в марте. Временно, сказал Максим. У неё ремонт в квартире, маме некуда идти, ну ты же понимаешь. Я поняла. Поняла, что «временно» — это навсегда, если не остановить.
Сначала это были мелочи. Она переставляла мои туфли в коридоре — мол, так аккуратнее. Покупала другой стиральный порошок — мол, этот лучше отстирывает. Готовила ужин без спроса — мол, ты же устала. А я действительно уставала. Работала в банке с девяти до семи, потом ещё часа полтора в дороге. Приходила домой, а там пахло жареным луком, гремела музыка из телевизора, и Галина Петровна встречала меня вопросом:
— Ну что, дочка, как дела?
Дочка. Я ей не дочка. У меня есть мама, которая живёт в другом городе и не лезет в мою жизнь каждую минуту.
Всё сломалось в субботу. Я проснулась в восемь утра от звука пылесоса. Галина Петровна убирала гостиную — в выходной, когда я хотела выспаться. Максим спал рядом, уткнувшись лицом в подушку. Конечно. Его же мама не будила.
Я встала, накинула халат и вышла на кухню. На столе стоял чайник, две чашки, тарелка с бутербродами. Галина Петровна улыбнулась мне:
— Доброе утро! Я уже позавтракала, но тебе оставила.
Я посмотрела на бутерброды. Колбаса, которую я не ем. Хлеб, который я не покупала. Масло, намазанное толстым слоем.
— Спасибо, — сказала я. — Но я не хотела есть.
— Ну как же, Леночка, завтрак — самое важное!
Она говорила со мной, как с ребёнком. Я молчала, наливала себе воду и смотрела в окно. На подоконнике стоял мой кактус — маленький, колючий, единственное растение, которое я не успела загубить. Галина Петровна вчера полила его. Я видела мокрую землю. Кактусы не надо часто поливать. Он сдохнет.
— Галина Петровна, — начала я, — я хотела поговорить...
— О, конечно, дорогая! Слушаю.
Она села напротив, сложила руки на столе и посмотрела на меня с ожиданием. Я поняла, что не знаю, как начать. Как сказать человеку, что он лишний в твоей собственной квартире?
— Ваш ремонт скоро закончится?
— Ой, ну знаешь, эти рабочие... Всё тянут и тянут. Может, ещё месяца два.
Два месяца. Я сглотнула.
— Понятно.
Максим вышел из спальни в одиннадцать. Растрёпанный, в старой футболке, зевающий. Мать сразу заулыбалась:
— Сыночек проснулся! Сейчас я тебе разогрею!
Он кивнул, сел за стол, и она засуетилась у плиты. Я смотрела на него — на этого тридцатилетнего мужчину, который позволял матери прислуживать ему, как будто ему снова пятнадцать. Он поймал мой взгляд и пожал плечами. Просто пожал плечами.
Вечером я решилась. Дождалась, пока Галина Петровна уйдёт в магазин, и села рядом с Максимом.
— Нам нужно поговорить.
— О чём? — Он не отрывался от телефона.
— О твоей матери. Макс, она живёт у нас полгода. Полгода. Это моя квартира, я плачу за неё...
— Наша квартира, — поправил он.
— Нет. Моя. Кредит оформлен на меня. Первоначальный взнос — мои деньги. Ты обещал помогать, но ты не помогаешь.
Он наконец отложил телефон. Лицо стало жёстким.
— То есть ты сейчас мне припоминаешь деньги?
— Я припоминаю, что это моё пространство. И твоя мать захватила его полностью. Она переставляет мои вещи, лезет в мою жизнь, готовит еду, которую я не ем...
— Она помогает! — Голос Максима повысился. — Она старается, заботится о нас!
— Я не просила её заботиться!
Мы замолчали. Я слышала, как колотится сердце. Максим смотрел в пол.
— Ты хочешь, чтобы я выгнал мать на улицу?
— Я хочу, чтобы она вернулась к себе. У неё есть квартира.
— Там ремонт.
— Ремонт закончился три недели назад. Я видела фотографии в её телефоне.
Тишина. Максим поднял глаза — удивлённо, растерянно. Он не знал. Конечно, не знал. Мать не сказала ему.
Галина Петровна вернулась через двадцать минут. Зашла с пакетами, весёлая, разговорчивая. Я встала с дивана и перегородила ей путь на кухню.
— Галина Петровна, ваш ремонт закончился.
Она замерла. Улыбка не сползла с лица, но глаза изменились.
— Что? Нет, Леночка, ещё не совсем...
— Закончился три недели назад. Я видела.
Пакеты выскользнули из её рук и упали на пол. Яблоки покатились по коридору. Максим вышел из комнаты.
— Мам?
Галина Петровна выпрямилась. Лицо стало другим — холодным, твёрдым.
— Ну и что? Мне там одиноко. Я хотела побыть с сыном.
— За мой счёт, — сказала я. — Вы живёте в моей квартире, едите мою еду, пользуетесь моим интернетом. Кредит плачу я одна, а вы с мамой тут хозяева?
Слова вырвались сами. Я не планировала кричать. Но я кричала.
— Собирайте вещи. Сегодня.
Максим шагнул ко мне:
— Лена, ты чего?!
— Я? — Я обернулась к нему. — Я — чего? Я восемь месяцев тяну эту квартиру одна. Я терплю, когда твоя мать указывает мне, как жить в моём доме. Я молчу, когда ты целыми днями сидишь без работы и даже не пытаешься что-то изменить. А теперь я — чего?
Он молчал. Галина Петровна стояла бледная, сжав губы.
— Максим, — позвала она тихо. — Скажи ей.
— Что сказать? — Он посмотрел на мать, потом на меня. — Мам, может, правда пора...
— Что?! — Голос у неё сорвался. — Ты на её стороне?!
— Я ни на чьей стороне. Просто... Лена права. Это её квартира.
Галина Петровна схватила пакеты с пола и пошла к себе в комнату. Хлопнула дверью. Максим стоял посреди коридора — растерянный, жалкий. Я почти пожалела его. Почти.
Через час она вышла с чемоданом. Одетая, причёсанная, с каменным лицом. Максим попытался помочь ей, но она отстранила его руку.
— Не надо.
Она прошла мимо меня, не глядя. Открыла дверь, вышла на лестничную клетку и обернулась:
— Максим, ты едешь со мной?
Он замер. Посмотрел на меня, на мать, снова на меня.
— Нет, мам.
Она кивнула, словно ожидала этого ответа. И ушла.
Мы остались вдвоём. Квартира казалась огромной и пустой. Максим сел на диван, уронил голову на руки. Я стояла у окна и смотрела вниз — Галина Петровна садилась в такси. Машина уехала.
— Она не простит, — сказал Максим глухо.
— Знаю.
— Ты довольна?
Я обернулась. Он не смотрел на меня.
— Нет, — ответила я честно. — Но это надо было сделать.
Он ничего не сказал. Я прошла на кухню, взяла кактус с подоконника и вынесла его на балкон — туда, где больше света и меньше воды. Земля была ещё влажной. Может, он выживет.