Я открыла дверь квартиры и услышала грохот. Из спальни доносился скрежет — кто-то двигал мебель.
— Серёж, ты чего там?
Он вышел красный, с пылью на рубашке. В руках держал пустую жестяную банку из-под печенья — ту самую, с датскими домиками на крышке.
— Где деньги?
Я поставила сумку на пол. Сердце ёкнуло, но голос вышел спокойным:
— Какие деньги?
— Не прикидывайся! — он тряхнул банкой, и она жалобно звякнула. — Я знаю, ты тут копила. Двести тысяч должно было быть, может, больше. Где?!
Я молча прошла на кухню, включила чайник. Руки не дрожали — странно. Три года я складывала туда каждую свободную тысячу. Зарплату отдавала в общий котёл, а подработки — переводы, редактура чужих текстов по ночам — прятала. Не от жадности. От страха.
— Серёжа, зачем тебе эта банка?
Он встал в дверном проёме. Лицо уже не красное — серое.
— Я... я пообещал Ленке. На машину. Она нашла подержанную «Кию», хозяин ждёт до среды. Двести пятьдесят тысяч, торга нет.
Я достала две чашки. Положила в его — три ложки сахара, как он любит.
— Ты пообещал мои деньги своей сестре.
— Наши деньги! — он ударил кулаком по косяку. — Мы семья, или как? Ленка вообще без машины, с двумя детьми на автобусах мотается!
— А спросить меня?
— Да ты бы всё равно отказала! — он сел на табуретку, опустил голову. — Ты её не любишь. Никогда не любила.
Чайник закипел. Я налила воду, смотрела, как темнеет заварка.
Лену я и правда не любила. Не за то, что она младшая сестра мужа, не за то, что вечно в долгах. А за то, что каждый её звонок начинался с «Сереженька, выручи». За то, что Серёжа после этих звонков делался чужим — виноватым, суетливым, готовым отдать последнее.
Год назад она просила на ремонт — пятьдесят тысяч. Серёжа снял с нашего вклада, того, что на отпуск копили. Я промолчала. Полгода назад — на зубы старшему сыну. Семьдесят тысяч. Я снова промолчала.
— Когда ты ей пообещал? — спросила я.
— Позавчера. Мама сказала, что у тебя точно есть заначка, вы же с ней в комнате спите, когда она приезжает. Она видела банку на шкафу.
Значит, свекровь. Конечно.
Я села напротив. Взяла его руки — тёплые, шершавые, знакомые.
— Серёж, я эти деньги копила четыре года. Ты знаешь, на что?
Он дёрнул плечом:
— На шубу там, на тряпки...
— На ЭКО.
Тишина. Только часы тикают над холодильником.
— На что?
— На экстракорпоральное оплодотворение. Одна попытка стоит двести двадцать тысяч. Я хотела в марте начать. Уже консультацию оплатила.
Он вытащил руки. Потер лицо ладонями.
— Но мы же... мы не говорили об этом.
— Я говорила. Три года назад, когда врач сказал, что сами мы не сможем. Ты ответил: «Подумаем». Потом: «Не сейчас, денег нет». Потом вообще перестал отвечать, когда я заводила разговор.
— Я думал, ты смирилась.
Смирилась. Я посмотрела на него — на знакомое лицо, на залысины, которые он стесняется, на родинку у брови. Семь лет вместе. Я знала, как он храпит, когда простужен, как морщится от кофе без сахара, как смеётся над тупыми комедиями. Но не знала, что для него значит слово «смирилась».
— Деньги в банке, — сказала я. — На вкладе. Открыла на своё имя два месяца назад, когда набралась нужная сумма. Снять можно только через шестьдесят дней, иначе проценты сгорят.
— Но Ленке нужно до среды!
— Серёж, это мои деньги. Я их заработала ночами, когда ты спал. Переводила дурацкие инструкции к китайским мультиваркам, редактировала чужие дипломы. Четыре года.
Он встал, прошёлся по кухне. Остановился у окна.
— Значит, ты считаешь свои заработки только своими?
— Нет. Я считаю, что решения о больших тратах мы должны принимать вместе.
— Но ты же открыла вклад, не спросив меня!
— После того, как ты третий раз отдал Лене деньги, не спросив меня.
Он обернулся. Лицо злое, чужое:
— Она моя сестра!
— А я кто?
Он не ответил. Вышел из кухни, хлопнул дверью спальни.
Я допила остывший чай. Помыла чашки. Вытерла стол. Всё как обычно.
Через час он вышел, оделся молча. У двери обернулся:
— Я к маме. Переночую там.
— Хорошо.
Дверь закрылась. Я осталась одна в тишине, которая вдруг показалась не пугающей, а просто... пустой.
Села на диван, достала телефон. Открыла приложение банка — вклад горел зелёной строчкой: «Двести двадцать три тысячи четыреста рублей». До окончания срока — сорок два дня.
Написала сообщение Серёже: «Если хочешь ребёнка так же, как я, — мы начнём процедуру в марте. Если нет — скажи честно. Я имею право знать».
Ответа не было до утра.
Утром пришло: «Поговорим».
Я не ответила. Собралась на работу, как обычно. В зеркале — моё лицо, тридцать четыре года, первые морщинки у глаз. Я всё ещё хотела ребёнка. Всё ещё любила мужа — наверное. Но точно знала: банку с датскими домиками я больше не заведу.
Некоторые тайники нужны не для денег. Для надежды.