— Ах, если б можно было всё вернуть назад! — с горьким сожалением думала Света, с тоской сжимая с руках телефон.
Ах, если б можно было отмотать время, как старую бобину с плёнкой, назад и снова оказаться в том солнечном сентябрьском дне, когда она, двадцатилетняя молодая девушка стояла на перроне Киевского вокзала и со слезами на глазах отказывалась садиться в купейный вагон поезда, куда Евгений Борисович, обеспеченный возрастной кавалер, приглашал её, чтобы поехать на отдых на пару недель в его дом под Ялтой.
Тогда, конечно, она поступила бы иначе и сейчас не ждала бы с таким исступлением, когда же придёт уведомление о зачислении хотя бы пяти тысяч от мужа, который уже третью неделю якобы в командировке в Нижневартовске и который перестал брать трубку после десяти вечера.
Молодая женщина сидела на облупленном подоконнике в хрущёвке на окраине города и, бессмысленно глядя на то, как соседский кот дерёт оставленный кем-то старый диван во дворе, размышляла:
— Да уж... Надо же было быть тогда такой глупой... Ведь Евгений Борисович, владелец автозаправки и двух ресторанчиков на Новом Арбате, предлагал не только поездку к морю. Он предлагал и совершенно иную жизнь — с видом на Москву-реку из окон его квартиры на Кутузовском, с возможностью жить в настоящем достатке, наслаждаться дорогими вещами и невиданными доселе возможностями. Эх!.. Она же тогда, окрылённая восторженной наивной любовью к длинноволосому красавчику барабанщику Стасу, решительно отвергла предложение немолодого мужчины.
А Стас... Стас оказался человеком с настолько зыбкими представлениями о реальности, что через полтора года брака, когда ипотека за студию в Южном Бутово уже висела на ней тяжёлым ярмом, а маленькая Полинка постоянно болела, он просто исчез с ее горизонта, оставив после себя только коллекцию пустых бутылок из-под напитков, гору грязных носков и долги перед микрофинансовыми организациями, которые он набрал на свои бесконечные и безнадёжные попытки раскрутить псевдограндиозный музыкальный проект.
Чуть позже появился Сергей, её нынешний муж, на пять лет старше, простой и надёжный, как крепкая лопата, монтажник со стройки. В первые месяцы их знакомства он казался Свете спасательным кругом в этом море бытовых проблем — он и замок починил сразу, и плинтуса прибил, и отремонтировал протекающий кран в ванной. Она с радостью приняла нового мужчину и была безумно счастлива.
Но через четыре года совместной жизни молодая женщина внезапно осознала, что этот "спасательный круг" со временем покрылся слизью равнодушия и превратился в якорь, который тянет её на дно: Сергей приходил с работы уставший и злой. От него вечно воняло мастикой и перегаром. Он ничего не замечает вокруг, а если она просит денег на бытовые нужды, начинает с раздражением цедить сквозь зубы:
— Опять ты со своими бабскими тратами. Сколько можно! Вот только давал на днях! — а ей только и остается, что стоять и молчать, потому что сказать-то и нечего.
Светлана со вздохом слезла с подоконника и прошла в комнату, где спала Полина, раскинув в стороны руки, посмотрела на дочь и решила прилечь с ней ненадолго, усилием воли гася очередной приступ сожаления — " эх, сейчас бы жила, как королева! Не знала бы нужды ни в чем!"
...Светлана открыла глаза и в первый момент не поняла, где находится, потому что вместо привычного серого пятна на обоях, которое она рассматривала каждое утро уже четвёртый год, перед ней был совершенно другой потолок — высокий, белоснежный, с изящной лепниной по краям и хрустальной люстрой, от которой по комнате разбегались солнечные зайчики.
И это было настолько неожиданно и странно, что она даже зажмурилась, решив, что ещё спит и видит очередной навязчивый сон о другой жизни, который её преследовал вот уже на протяжении нескольких лет.
Но когда молодая женщина открыла глаза снова и приподнялась на локтях, реальность не изменилась — Светлана находилась в огромной спальне с панорамными окнами, за которыми сияла под утренним солнцем Москва-Сити, а её руки утопали в таком нежном итальянском постельном белье, о каком она даже никогда и не мечтала.
Но во всем этом великолепии была одна странность — в комнате явно ощущался тяжёлый, совершенно неподходивший под такую роскошную обстановку, запах в виде смеси препаратов, дезинфекции и ещё чего-то неуловимо-тоскливого.
А потом послышался надсадный, булькающий кашель, доносившийся из соседней комнаты, и тяжёлый, размеренный стук трости по паркету, от которого у Светы враз похолодело внутри. И через минуту в спальню, цепляясь за дверной косяк дрожащей рукой, вошёл Евгений Борисович, которого она не видела очень давно, с тех самых пор, когда она отвергла его предложение.
От того образа, что хранился в её памяти в виде статного, уверенного мужчины с проседью в густых волосах и живыми, чуть насмешливыми глазами, — не осталось практически ничего, сейчас перед молодой женщиной стоял сгорбленный старик с перекошенным от паралича лицом, с рукой, висящей плетью вдоль тела, и с таким тяжёлым, подозрительным взглядом маленького злого глаза, что Светлана невольно вжалась в подушку.
— Дрыхнешь, — прошамкал он непослушными губами, и в этом слове было столько презрения и грубой, унизительной насмешки, что она мгновенно забыла все свои прежние сожаления и тоску по богатой жизни. — У меня давление опять скакнуло, ты хоть бы поинтересовалась. Ишь развалилась тут, как барыня какая! Я тебя не для того из деревни вытаскивал и в люди выводил, чтобы ты теперь прохлаждалась!
Светлана с ужасом осознала, что ее мечта сбылась, только каким-то немыслимо-изощренным образом — вокруг неё были все эти вещи, о которых она грезила, — дорогая мебель, антиквариат, посуда из тончайшего фарфора и эффектный вид за окном, — но сама она оказалась прикованной к немощному, ревнивому и озлобленному старику.
Встав с кровати и накинув шёлковый халат, который лежал тут же, на соседнем кресле, Светлана побрела на кухню, где её ждал не уютный завтрак, а целый список инструкций, оставленный ночной сиделкой, и ежедневник, в котором её рукой было вписано расписание процедур и приема препаратов на ближайшие сутки.
Когда же молодая женщина, наливая себе кофе из серебряного кофейника, услышала за спиной тяжелое, свистящее дыхание Евгения Борисовича, который, опираясь на ходунки, приковылял следом, чтобы проверить, не слишком ли много сахара она положила и не собирается ли она кому-нибудь позвонить, пока он не видит, молодую женщину вдруг захлестнула такая волна отчаяния и тоски по той, прежней, пусть небогатой, но все же относительно свободной жизни, что она чуть не разрыдалась от иронии Того, кто услышав ее тайную мечту, осуществил желаемое таким извращенным образом.