РАССКАЗ. ГЛАВА 3.
Утро встретило Веру серым, безнадёжным светом, сочащимся в запотевшие окна библиотеки.
Печь давно прогорела, и холод снова подбирался к ногам, заставляя ёжиться и кутаться в пальто.
Она задремала сидя, привалившись щекой к стопке книг, и проснулась от того, что затекла шея и занемела спина.
Надо идти домой.
Мысль эта была как удар под дых. Она посидела ещё немного, глядя на серый пепел в печи, потом встала, поправила платок, скрывающий разбитое лицо, и вышла на улицу.
Деревня просыпалась.
Где-то лаяла собака, хлопнула калитка, запахло дымом из труб. Вера шла быстро, глядя себе под ноги, чтобы не встречаться взглядами с редкими прохожими. Она почти дошла до своего поворота, когда услышала за спиной торопливые шаги и тяжёлое дыхание.
— Верка! Стой, кому говорю!
Она обернулась.
Догоняла её тётка Нюра, та самая уборщица из библиотеки, но сейчас не при работе — в старом ватнике и резиновых сапогах, раскрасневшаяся с морозца.
Вера внутренне сжалась.
Бабка Нюра была доброй, но въедливой, как репей, и если что замечала — отцеплялась не скоро.
— Ты чего это с ночи в библиотеке? — с ходу спросила та, подходя ближе. — Я шла мимо, гляжу — свет у тебя в окнах был аж до утра.
Аль случилось чего?
— Всё нормально, тёть Нюр, — тихо ответила Вера, отворачиваясь, чтобы скрыть лицо.
— Зачиталась, да и задремала. Домой вот иду.
— Зачиталась она, — недоверчиво протянула бабка Нюра и вдруг, несмотря на сопротивление, ловко ухватила Веру за подбородок, поворачивая к свету.
— А это что?
Платок сполз, открывая разбитую губу и багровый синяк под глазом, который Вера так и не успела как следует замазать.
У неё перехватило дыхание. Она дёрнулась, высвобождаясь, но поздно — бабка Нюра уже всё увидела.
— Ох ты, господи… — выдохнула та, и лицо её из добродушного стало страдальческим.
— Опять? Он, что ли, Макар?
Вера молчала, натягивая платок обратно.
Пальцы дрожали.
— Да что ж это такое! — всплеснула руками бабка Нюра.
— Я же вижу, ты который месяц ходишь, как побитая!
То рукавом длинным прикрываешься, то платком заматываешься. Думаешь, люди не видят?
Видят, молчат пока, но видят!
— Тёть Нюр, не надо, — попросила Вера почти шёпотом. — Само пройдёт.
— Пройдёт? — Бабка Нюра аж подпрыгнула на месте.
— Дурочка ты, Верка!
Дура молодая!
Я на тебя смотрю и удивляюсь: ну зачем тебе это надо?
Ты что маешься с ним, с алкашом этим? — Она понизила голос, но говорила жарко, сбивчиво, словно выплёскивая то, что накипело. —
Родители его вон бросили, отвернулись, и правильно сделали! Позорил он их, пил, воровал у них же!
А ты, дурочка, тащишь на себе!
На что тебе это сдалось?
Вера стояла, вжав голову в плечи, и слушала. Каждое слово соседки было правдой. Горькой, обидной, но правдой.
— Молодая ведь совсем ещё, — продолжала бабка Нюра, и в голосе её зазвенели слёзы.
— Сама дитё! Девятнадцать годков всего!
Тебе жить да жить, в город бы податься, на люди выйти, работу хорошую найти, замуж по-человечески выйти, детей рожать.
А ты тут, в глуши, с этим… — Она махнула рукой в сторону дома Макара.
— Он же тебя когда-нибудь убьёт, Верка!
Не сегодня, так завтра!
Руки-то у него тяжёлые, я знаю!
— Он не со зла, — тихо сказала Вера, и сама поморщилась от того, как жалко это прозвучало.
— Он когда выпьет — не помнит ничего. А потом кается, на коленях ползает.
— А ты и рада? — прищурилась бабка Нюра.
— Ты слушай, девка, меня, старуху.
Я жизнь прожила, всякого навидалась.
Каяться он будет, пока ты терпишь.
А как поймёт, что ты никуда не денешься, жалеешь его, так и совсем распояшется.
Сначала цепочку с тебя снимет, потом последнюю рубаху продаст, а потом и тебя самую на тот свет отправит.
Бежать тебе надо, Верка. Пока не поздно.
— Не могу я, — выдохнула Вера, и в голосе её была такая тоска, что бабка Нюра на миг замолчала. — Родителей у меня нет.
В городе пустая квартира, там одной ещё страшнее.
А здесь… Здесь он хоть есть.
Иногда трезвый, добрый. Жалеет меня. Любит, говорит.
— Любит? — горько усмехнулась бабка Нюра.
— Это он так любит, да? Кулаками? Эх, Верка, Верка…
Ну смотри.
Мой тебе совет: не давай ему над собой волю.
Не позволяй последнее отбирать.
А то ведь спуску не даст — всё под себя подгребёт, и тебя саму с потрохами.
Она ещё раз оглядела Веру с ног до головы, покачала головой и, не прощаясь, зашагала дальше по улице, оставив ту стоять посреди дороги, продрогшую и раздавленную.
Вера постояла ещё минуту, потом медленно побрела к дому.
Слова соседки колотились в голове, как птицы в клетке: "Бежать надо… последнее отберёт… убьёт когда-нибудь…"
Но ноги сами несли её туда, где ждал Макар. Потому что больше некуда было нести.
Дом встретил её тишиной и запахом перегара, въевшимся в каждую щель.
Макар сидел за столом, тупо глядя в одну точку.
Пустая бутылка валялась под столом, ещё одна стояла на лавке. Он был трезв, но с похмелья — злой, раздражённый, с трясущимися руками и красными белками глаз.
— Явилась, — хрипло сказал он, не поднимая головы.
— Где шлялась?
— В библиотеке, — ровно ответила Вера, снимая пальто.
— Я же говорила.
— Говорила она, — передразнил он, поднимая на неё тяжёлый взгляд. Увидел платок, разбитое лицо и вдруг дёрнулся, словно его ударили. — Это я… вчера?
— Ты, — коротко ответила Вера. Прошла к печи, начала разжигать огонь.
Руки делали своё дело, а мысли были далеко.
Макар замолчал.
Слышно было только, как скребут спички по коробку да потрескивают первые щепки.
Потом он завозился, зачем-то встал, подошёл к ней сзади.
Вера напряглась, ожидая удара, но он только положил руку на плечо.
— Вер… прости… я не помню ничего… ты же знаешь, я не со зла…
— Знаю, — сказала она, не оборачиваясь.
— Иди умойся.
Воды в ведре полно.
Он постоял, потоптался и побрёл к рукомойнику. Вера перевела дух. Пронесло. Сегодня будет тихо.
Но она ошибалась.
Вечером, когда Вера собралась снова уходить в библиотеку — лишь бы не сидеть в четырёх стенах, лишь бы не смотреть на него, — Макар окликнул её уже от порога.
— Постой. Дело есть.
Она обернулась.
Он стоял посреди комнаты, хмурый, сжав кулаки. Взгляд бегал, не останавливаясь.
— Какое дело?
— Деньги нужны, — буркнул он, отводя глаза. — К Кузьмичу зайти надо, рассчитаться за прошлое.
А у меня ни копья.
Вера вздохнула.
Этот разговор был знаком до тошноты. Она полезла в карман, достала мятую купюру — последнюю, что оставалась от зарплаты до получки.
— Держи. Больше нету.
Он взял, повертел в руках и смял.
— Малó. Тыщ пять надо.
— Пять? — Вера даже опешила. — Ты с ума сошёл?
Откуда у меня пять тысяч? Я две недели работать должна, чтобы столько получить!
Макар молчал, сверля её взглядом. Потом перевёл глаза на её шею.
Веру словно холодом обдало.
— А цепочка у тебя золотая, — медленно сказал он.
— Дорогая, поди.
Сдать можно.
Вера инстинктивно схватилась рукой за горло, где под кофтой пряталась тонкая цепочка с маленьким кулоном — единственное, что осталось от матери.
Она носила её, не снимая, с самого дня похорон.
Даже в душ, даже спать.
Это было не украшение — это была последняя ниточка, связывающая её с той жизнью, где она была любима и счастлива.
— Нет, — сказала она твёрдо. Даже голос окреп, чего давно не бывало. — Эту не возьмут.
Она не продаётся.
— Это почему ещё? — Макар шагнул к ней.
— Потому что мамина. Память.
— Память, — скривился он. — Память в голове, Верка, а не на шее.
Продадим, я отдам долг, потом заработаю — куплю тебе другую, ещё лучше.
— Не надо мне другой, — отрезала она и попятилась к двери.
— Не трожь, Макар. Это единственное, что у меня от неё осталось.
Ты хоть это пойми.
Он понял. Но понял по-своему.
Как слабость.
— Ах ты сука! — вдруг взорвался он. — Я для неё стараюсь, долги отдать хочу, по-человечески жить, а она цацки свои жалеет!
Для кого бережёшь?
Для хахалей своих библиотечных?
— Каких хахалей?! — вскрикнула Вера, но он уже не слушал.
Он рванул к ней, схватил за плечи, прижал к стене.
Вера задохнулась от боли — рёбра отозвались острой вспышкой.
Она попыталась вырваться, но куда там.
— Сними, — прохрипел он, хватая её за шею.
— Снимай, сказал!
— Не снимай! — закричала она, вцепившись в цепочку мёртвой хваткой.
— Не отдам!
Убей, но не отдам!
Он рванул сильнее. Металл впился в шею, Вера вскрикнула, но пальцы не разжимала.
Это было сильнее страха, сильнее боли.
Это была её мама.
Её прошлое.
Её душа, которую она спасала от окончательного уничтожения.
Макар взбесился окончательно. Он дёрнул цепочку с такой силой, что замок не выдержал — тонкая золотая нить лопнула, оставив на шее Веры красный, кровоточащий след.
Он отшатнулся, сжимая в кулаке добычу, и зло ухмыльнулся.
— Вот и всё, — выдохнул он. — А то — "не отдам". Всё отдашь, когда я скажу.
Вера сползла по стене на пол.
Грудь сдавило, в глазах потемнело. Она смотрела на него снизу вверх — на этого чужого, страшного человека с цепочкой матери в руке — и не могла поверить.
Не могла принять.
— Отдай, — прошептала она одними губами. — Пожалуйста…
Это всё, что у меня есть…
— А у меня ничего нет, — жёстко ответил он, пряча цепочку в карман. — И ты у меня есть. И всё, что твоё, — моё. Запомни это.
Он развернулся и вышел, хлопнув дверью так, что с потолка посыпалась труха.
Вера осталась одна на холодном полу. Она сидела, обхватив колени руками, и раскачивалась вперёд-назад, как заводная кукла.
Слёз не было. Была только огромная, чёрная пустота там, где ещё утром жила надежда.
Она слышала, как за окном затихают его шаги. Он ушёл к Кузьмичу. Пропьёт цепочку за вечер, а завтра даже не вспомнит, что сделал. Или вспомнит и снова будет ползать на коленях, клясться и просить прощения.
А она? А она будет сидеть на этом полу и смотреть в одну точку.
Потому что бежать некуда.
Потому что жалеть его не перестала, хоть и надо бы.
Потому что последняя ниточка, связывающая её с жизнью, где она была человеком, оборвалась и упала в грязный карман пьяницы.
За окном темнело. Река шумела внизу. А Вера сидела на полу и медленно, впервые за долгое время, начинала ненавидеть.
Не его — себя. За то, что позволила. За то, что не ушла тогда, с обрыва.
За то, что до сих пор здесь.
Но ненависть — это тоже чувство.
А значит, она ещё жива. Хотя сама уже не понимала, хорошо это или плохо.
***
Она не помнила, сколько просидела на полу.
Время потеряло смысл — тягучее, вязкое, оно текло сквозь пальцы, как холодная вода.
За окном стемнело, потом снова начало светать. Макар не вернулся. Или вернулся, но Вера этого не заметила.
Она сидела в углу, прижимая колени к груди, и смотрела в одну точку на стене, где обои давно отклеились и висели лохмотьями.
Когда за окном забрезжил серый рассвет, она поднялась.
Тело слушалось плохо — ноги затекли, спина ныла, рёбра отзывались на каждое движение тупой болью.
Вера механически, как заведённая кукла, дошла до рукомойника, умылась ледяной водой.
В зеркало не смотрела — незачем. Она знала, что там увидит: чужое лицо с заплывшим глазом и разбитой губой.
Лицо женщины, которой она перестала быть.
Пальто. Платок. Сапоги. Всё как всегда. Руки делали привычное, пока голова оставалась где-то далеко, в густом сером тумане, откуда не доносилось ни звука, ни боли, ни мыслей.
Она вышла из дома и побрела по улице. Ноги сами принесли её к библиотеке.
Ключи нашлись в кармане, дверь открылась, привычный запах пыли и бумаги обнял её, как старая, равнодушная нянька.
Вера прошла к своему столу, села, положила руки перед собой и замерла.
Она не плакала. Слёзы кончились ещё тогда, а может, и раньше.
Не чувствовала злости — она выгорела дотла за ночь, оставив после себя только серый пепел. Не чувствовала обиды — обида требует сил, а сил не осталось совсем. Только пустота. Огромная, бескрайняя, как небо над обрывом, пустота.
Через час пришла бабка Нюра. Увидела Веру, охнула, всплеснула руками, запричитала.
Вера слышала её голос будто сквозь толстое стекло — далёкий, неразборчивый.
— Господи, Верка! Ты чего? Ты где ночевала-то? Опять он? Да что ж это за наказание такое! Ты на себя посмотри!
В больницу тебе надо, к фельдшеру! Синячищи-то какие!
Вера медленно повернула голову и посмотрела на неё.
Бабка Нюра осеклась на полуслове. Потому что увидела эти глаза. Пустые, мёртвые, немигающие. Такие глаза бывают у людей, которых уже нет — даже если они ещё дышат и ходят.
— Вер… Верунь… ты как? — тихо спросила старуха, испуганно пятясь.
— Нормально, — ровно ответила Вера. Голос звучал плоско, без интонаций.
— Я работать буду.
— Какая работа, господь с тобой! — всполошилась бабка Нюра. — Иди домой, отлежись!
Я сама тут управлюсь!
— Домой не хочу, — так же ровно сказала Вера. — Я здесь посижу. Тихо.
Бабка Нюра постояла, помялась, потом тяжко вздохнула и поплелась в угол за шваброй.
Время от времени она поглядывала на Веру, но та сидела неподвижно, уставившись в стену, и не шевелилась. Только грудь медленно поднималась и опускалась, доказывая, что она ещё жива.
День тянулся бесконечно.
Вера перебирала книги, заполняла формуляры, отвечала редким посетителям односложными фразами.
Всё делала правильно, механически, ни разу не ошиблась.
Но бабка Нюра видела: девки нет. Оболочка есть, а девки — нет.
Ушла куда-то, спряталась глубоко внутри, где её никто не достанет.
К вечеру Вера собралась уходить. Натянула пальто, повязала платок, шагнула к двери. Бабка Нюра окликнула её:
— Верка! Ты это… если чё — приходи. Хоть ночью, хоть когда.
Я всегда открою.
Поняла?
Вера кивнула, не оборачиваясь, и вышла.
Ночь снова встретила её холодом и звёздами. Но теперь Вера не смотрела на них. Она шла домой, потому что идти больше было некуда. Ноги несли её туда, где ждала боль, потому что боль стала привычной, как дыхание.
Без неё уже было странно.
Макар сидел за столом. Трезвый. Увидел её, дёрнулся, встал.
На лице — смесь вины, страха и надежды. В руках он мял что-то маленькое, блестящее.
— Вер… я это… — забормотал он, делая шаг к ней. — Я не пропил. Не смог. Смотреть на неё смотрел, а нести — рука не поднялась.
Держи.
Он протянул руку. На ладони лежала цепочка. Порванная, но целая. Мамина цепочка.
Вера взяла её. Молча. Посмотрела на золотую нить, на сломанный замок.
Потом подняла глаза на Макара. И в этих глазах не было ничего. Ни радости, ни облегчения, ни благодарности. Только та же бездонная пустота.
— Вер… ты прости меня, — зачастил он, не выдерживая этого взгляда. — Я дурак, я скотина, я… руби меня, бей, делай что хочешь!
Только не молчи!
Скажи хоть слово!
Вера молчала. Она смотрела на него и видела чужого человека.
Чужого, страшного, непонятного. Который бьёт и кается, кается и бьёт. Который отнимает последнее и возвращает, чтобы снова отнять. Который говорит о любви, а вокруг только боль и пустота.
— Я не могу больше, — тихо сказала она. Не тебе — не себе.
— Я ничего не хочу.
— Чего не хочешь? — испуганно спросил он, хватая её за руку. — Чего, Вер?
Она посмотрела на его пальцы, сжимающие её запястье.
Там, под рукавом, уже наливались свежие синяки — память о вчерашнем.
— Всего, — ответила она. — Тебя не хочу. Себя не хочу. Этой жизни не хочу. Пусть всё горит огнём.
Она выдернула руку, прошла в комнату, села на лавку. Цепочку положила перед собой на стол и смотрела на неё невидящими глазами.
Макар топтался рядом, не зная, что делать.
Он привык к её слезам, к её мольбам, к её попыткам спрятаться. К такому — не привык.
— Ты это… ты поешь, может? — спросил он растерянно. — Я картошки сварю? Или в магазин сбегаю?
— Не надо, — ровно ответила она. — Ничего не надо.
— Вер…
— Уйди, — сказала она всё тем же ровным, мёртвым голосом. — Просто уйди. Дай посидеть.
Он постоял, помялся и поплёлся на кухню. Оттуда долго доносились звуки — гремела посуда, шипело что-то на плите. Потом стихло. Потом захрапел — налил себе, видно, с горя, хоть и клялся утром.
Вера сидела неподвижно до самого рассвета. Она не спала, не думала, не плакала. Просто сидела и смотрела, как за окном медленно сереет небо.
В руках она машинально перебирала порванную цепочку, снова и снова соединяя разорванные концы, которые никак не хотели смыкаться.
Как и её жизнь.
Как и она сама.
Утром она встала, надела пальто, повязала платок и пошла в библиотеку. Макар спал, раскинувшись на лавке, с перекошенным от похмелья лицом. Вера посмотрела на него и не почувствовала ничего.
Совсем. Даже привычной жалости, которая столько лет держала её на цепи.
Наверное, это и есть конец, подумала она. Когда не жалко. Когда всё равно. Когда внутри только пепел и пустота, и даже ветер не гуляет — потому что гулять негде.
Она вышла за дверь и остановилась на крыльце. Утро было серым, холодным, обычным. Где-то лаяла собака, хлопали калитки, деревня просыпалась для нового дня. А для Веры не было ни нового, ни старого. Был только один бесконечный, тягучий момент, в котором она застряла, как муха в смоле.
И она пошла. Не потому, что хотела. А потому, что ноги сами несли её туда, где пахло книгами и тишиной. Где можно было спрятаться от всего мира, даже от себя самой.
Позади остался дом с пьяным мужем. Впереди — пустота и библиотека. И ни одного человека, который мог бы вытащить её из этого липкого кошмара.
Кроме неё самой. Но она уже не верила, что у неё есть силы.
*****
Вечер опустился на деревню неожиданно быстро — словно кто-то накрыл небо тяжёлым одеялом и задул последний свет.
Вера сидела за своим столом в библиотеке и смотрела, как за окном гаснут краски, сменяясь непроглядной чернотой. В руке она машинально вертела порванную цепочку — за целый день так и не придумала, куда её деть. В карман положить страшно — потеряется. На шею надеть нельзя — замок сломан. Оставить здесь — значит признать, что дома больше нет.
За окном завывал ветер, бросая в стекло пригоршни ледяной крупы. Где-то далеко брехала собака, и этот звук казался единственным признаком жизни в мире, погрузившемся в спячку.
Бабка Нюра ушла ещё в шесть, наказав запирать дверь и никому не открывать. Вера кивнула, но запирать не стала. Во-первых, ключ был только у неё и у заведующей, которая появлялась раз в неделю. Во-вторых, кого сюда занесёт в такую темень? Разве что забредёт случайный прохожий погреться, но вряд ли.
Она снова посмотрела на цепочку. Маленький кулон — простой, без камней, но мамин. Она помнила, как мать надевала её по праздникам, как поправляла перед зеркалом, как улыбалась: «Это мне папа твой подарил, когда мы поженились. Носила, не снимая. И ты когда-нибудь подаришь своему мужу что-то такое же дорогое».
Вера горько усмехнулась. Подарила. Себя саму подарила, душу, жизнь — и всё впустую.
Она убрала цепочку в ящик стола, под толстую стопку формуляров. Пусть полежит пока. А завтра… что завтра? Она не знала. И не хотела знать.
За окном заскрипели шаги по замёрзшей грязи. Вера насторожилась, прислушалась. Шаги приближались, тяжёлые, неровные, с запинкой. Потом грохнули в дверь — сначала раз, потом второй, третий, с матом.
— Верка! Открывай! Знаю, ты там! Свет горит!
Внутри всё оборвалось. Она узнала этот голос с первого слова. Макар.
Вера вскочила, лихорадочно оглядываясь. Чёрный ход был завален старыми стеллажами, окна — высоко, не выпрыгнешь. Оставалась только дверь, в которую он уже колотил ногами, выбивая жалкий библиотечный замок.
— Открой, сука! Я сказал — открой! Думала, спрячешься? От меня?
Удар — и дверь слетела с петель, с грохотом рухнув на пол.
На пороге стоял Макар. Страшный, злой, пьяный до потери рассудка. Глаза налиты кровью, руки трясутся, на губах — белая пена. Он шагнул внутрь, пошатываясь, и упёрся взглядом в Веру, застывшую у стола.
— А вот ты где, — прохрипел он, растягивая рот в злой, безумной ухмылке.
— Шлюха! Библиотекарша хренова! Дома её нет, понимаешь! С мужиками своими книжными кувыркается!
— Какими мужиками? — Вера попятилась, нащупывая позади себя край стола. — Макар, уходи. Ты пьяный, проспись. Завтра поговорим.
— Завтра! — взревел он, бросаясь вперёд. — Ты мне завтра не тычь! Я тебя сейчас научу, как от мужа бегать!
Он схватил её за грудки и с силой швырнул на стеллаж.
Книги посыпались градом, Вера ударилась спиной о железную полку, охнула и сползла на пол. Макар навис над ней, размахнулся и пнул ногой в бок, туда, где и так всё болело после вчерашнего.
— Будешь знать! Будешь помнить, мразь!
Он пинал её, пинал, не разбирая куда — по ногам, по спине, по голове
. Вера закрывалась руками, пыталась свернуться клубком, но удары сыпались градом, выбивая дыхание, выбивая последние силы.
— Помогите! — закричала она отчаянно, понимая, что бесполезно. Кто услышит в этой глуши?
Макар замахнулся для нового удара, и вдруг замер, схваченный сзади за шиворот так, что хрустнула ткань рубахи.
— А ну отошёл от неё.
Голос был спокойный, негромкий, но в нём звенела такая сталь, что Макар рефлекторно дёрнулся, пытаясь освободиться.
Его развернули и с силой отшвырнули в сторону.
Он врезался в читательский стол, опрокинул стул и рухнул на пол, матерясь и пытаясь подняться.
Вера подняла голову, разлепила залитый кровью глаз и увидела его.
Высокий, широкоплечий, в простом тёмном пуховике и вязаной шапке, натянутой почти до бровей.
Он стоял между ней и Макаром, как скала, и смотрел на пьяного мужика с ледяным спокойствием.
Лица его она толком не разглядела — мешал свет лампы, бьющий со спины.
— Ты кто такой? — прохрипел Макар, вставая на четвереньки. — Чего лезешь не в своё дело?
— Своё, — коротко ответил парень. — Ты женщину бьёшь.
А я этого не люблю.
Макар поднялся, шатаясь, и, размахнувшись, кинулся на незваного защитника.
Тот даже не шелохнулся — просто перехватил летящий кулак, вывернул руку и коротким, отточенным движением отправил Макара обратно на пол.
Лицо его при этом осталось совершенно невозмутимым.
— Уходи, — сказал он. — Пока я добрый. Или хочешь, чтобы я тебя в участок отвёл?
Там с тобой другие разговоры будут.
Макар замер, глядя на парня снизу вверх. В мутных глазах его мелькнуло что-то похожее на страх. Он перевёл взгляд на Веру, скорчившуюся у стеллажа, и сплюнул кровью на пол.
— Сучка, — выдохнул он. — Уже хахаля нашла. Ну смотри у меня…
— Выйди, — перебил парень, и голос его стал жёстче. — Я сказал — выйди.
Макар поднялся, пошатываясь, и, бормоча проклятия, поплёлся к дверному проёму.
На пороге обернулся, хотел что-то сказать, но парень шагнул к нему, и он выскочил в темноту, только сапоги зашлёпали по грязи.
Стало тихо. Ветер завывал за окном, где-то вдали затихали тяжёлые шаги. Парень повернулся к Вере.
— Жива? — спросил он, опускаясь рядом на корточки.
Вера попыталась кивнуть и поморщилась от боли.
Он осторожно, но уверенно взял её за подбородок, поворачивая лицо к свету. В глазах его мелькнуло что-то — то ли жалость, то ли злость.
— Сильно он тебя, — констатировал он. — В больницу надо.
— Не надо, — прошептала Вера. Губы распухли, язык еле ворочался. — Я домой… то есть… я не знаю.
— Домой к нему? — парень нахмурился.
— Чтобы он тебя добил? Нет уж. Сиди.
Он встал, огляделся, нашёл стул, уцелевший при погроме, пододвинул к ней.
— Садись. Я сейчас.
Он вышел в сени библиотеки, Вера слышала, как он чем-то гремит, потом вернулся с ковшиком воды и чистой тряпкой, которую, видимо, нашёл там же. Снова опустился рядом, намочил тряпку, осторожно приложил к её разбитому лицу.
— Терпи, — сказал он негромко. — Сейчас легче станет.
Вера смотрела на него.
Теперь, когда он был близко, она могла разглядеть его лицо.
Молодое, лет двадцать пять — двадцать шесть, не больше.
Чёткие, мужественные черты, тёмные брови, прямой нос. Глаза серые, спокойные, смотрят внимательно и твёрдо.
Короткая стрижка, на подбородке — лёгкая небритость. Одет просто, но опрятно.
Движения уверенные, без лишней суеты. Такие люди не теряются в критических ситуациях, они знают, что делать.
— Ты кто? — спросила Вера, когда боль немного отпустила.
— Кирилл, — ответил он. — Светлов. Мы недавно тут, с августа.
— Светлов… — повторила она, пытаясь вспомнить. — Тот дом на окраине, где бабка Марья жила?
— Она умерла весной, — коротко сказал он.
— Мне дом достался по наследству. Я из армии вернулся, вот и осел тут пока.
— Из армии? — переспросила Вера, и в голосе её впервые за долгое время мелькнуло что-то, похожее на интерес.
— Ага, — Кирилл кивнул, продолжая промывать ей ссадины. — Срочку отслужил, потом по контракту ещё два года. Теперь вот дома. Думаю, что дальше делать.
Он говорил спокойно, ровно, словно не было только что драки, словно не сидел он перед избитой незнакомой женщиной посреди разгромленной библиотеки
. В этом спокойствии чувствовалась сила — не та, что у Макара, звериная и неуправляемая, а внутренняя, уверенная, настоящая.
— Спасибо, — тихо сказала Вера. — Ты зачем в библиотеку пришёл? Поздно уже.
Кирилл усмехнулся одними уголками губ.
— Книгу хотел взять. Скучно вечерами, читать нечего.
А бабка Нюра говорила, тут библиотекарша хорошая, посоветует что-нибудь. Ну я и пошёл.
Вижу, дверь нараспашку, свет горит, а тут этот… — Он мотнул головой в сторону улицы.
— Муж твой, что ли?
Вера молча кивнула. Отвела глаза. Стыдно было за то, что она живёт с таким, что позволяет себя так обращаться.
— Понятно, — коротко сказал Кирилл, и в этом "понятно" не было осуждения, только констатация факта.
— А ночевать ты где собиралась? Здесь?
— Здесь, — прошептала Вера. — Домой не хочу больше.
Не могу.
Кирилл посмотрел на неё долгим взглядом. Потом встал, подошёл к двери, прикрыл её — кое-как, потому что петли были сорваны, но хоть видимость создал.
— Тут холодно, — сказал он, возвращаясь. — Печка есть?
— Есть, — кивнула Вера. — Но дрова надо.
— Где дрова?
— В сарае, за библиотекой.
Ключ в ящике стола.
Кирилл нашёл ключ, вышел, через несколько минут вернулся с охапкой поленьев.
Ловко, по-хозяйски разжёг печь, подложил дров. Пламя весело заплясало, потянуло теплом.
— Садись ближе, — сказал он, указывая на стул у печки. — Согреешься. А я пока дверь посмотрю, может, прикрутить как-то можно.
Вера послушно пересела к огню, протянула руки к теплу.
Тело ныло, болело, но внутри, в груди, вдруг начало разгораться что-то, чего она не чувствовала очень давно.
Похожее на надежду. Или просто на чувство, что она не одна.
Кирилл возился с дверью, что-то прикручивал, подпирал стулом. Потом вернулся, сел напротив, тоже протянул руки к огню.
— Ты давно замужем? — спросил он, глядя на пламя.
— Год, — ответила Вера. — Почти.
— И всегда он так?
Вера помолчала. Слова не шли. Слишком много всего, слишком больно говорить.
— Не всегда, — наконец выдохнула она. — Сначала другой был.
А потом запил. И понеслось.
Кирилл кивнул, не задавая больше вопросов. Сидел, смотрел в огонь, и молчание его было тёплым, не давящим.
— Ты не бойся, — сказал он через минуту. — Если что — я рядом.
Вон мой дом, за огородами, сразу за крайней избой. Если этот… муж твой, — он поморщился, словно слово было противным, — опять придёт, ты кричи или беги.
Я услышу.
Вера подняла на него глаза.
В них стояли слёзы — впервые за много дней.
— Спасибо, — прошептала она. — Только зачем тебе это? Чужая женщина, чужие проблемы…
Кирилл посмотрел на неё прямо, серьёзно.
— А ты не чужая теперь, — сказал он просто.
— Я тебя от него отбил, значит, и отвечаю за тебя.
Пока ты сама не встанешь. Так в армии учат: своих не бросать.
Он улыбнулся — впервые за весь вечер. Улыбка у него была светлая, открытая, совсем не похожая на мрачные усмешки Макара.
И от этой улыбки у Веры вдруг защипало в носу и перехватило горло.
— Ты поспи, — сказал Кирилл, вставая. — Я посижу пока, постерегу. А утром решим, что дальше.
Идёт?
Вера кивнула, не в силах говорить. Она смотрела, как он устраивается на стуле у двери, прислонясь спиной к косяку, и закрыла глаза.
Впервые за много ночей она чувствовала себя в безопасности. Пусть библиотека разгромлена, пусть лицо разбито, пусть Макар где-то там, злой и пьяный — но рядом был человек, который сказал "своих не бросать" и не соврал.
Печь тихо потрескивала, за окном выл ветер, а Вера засыпала, впервые за долгое время зная, что этой ночью ей ничего не грозит.
Потому что он рядом.
Потому что он пообещал.
И это было странно, ново и почти невыносимо — снова чувствовать себя живой.
Продолжение следует.
Глава 4