Часть первая на канале ПреМудрый Лис
Мила вцепилась обеими лапами в сиденье кресла и подтянула колени к груди, сворачиваясь в позу, которую эмбрион принимает в утробе, когда мир снаружи становится слишком громким. Хвост обернулся вокруг неё коконом. Из кокона торчали только уши, и они были такого цвета, что на них можно было жарить яичницу.
Я имею в виду, что моё тело решило раньше, чем моя голова. Он ко мне прижался, и у меня... там... внизу... произошла полная капитуляция гарнизона. Белый флаг из каждой клетки. Мне сорок девять лет, доктор. Я четыре года ни с кем не спала. Четыре года. Вы знаете, что такое четыре года для лисицы в расцвете гормональной осени? Это как четыре века для монахини, только у монахини хотя бы есть вера, а у меня только бизнес-план и крем от морщин.
За окном раздался визг тормозов. Патруль Волков остановил кого-то на лесной дороге. Послышался хриплый лай, потом звук плевка, потом тишина. Потом заработала сирена и тут же заглохла, словно передумала.
Сова бесшумно расправила одно крыло, потянулась, сложила обратно. Ни одно перо не шелохнулось вне плана.
Четыре года сексуальной абстиненции. Это значимый фактор. Длительное отсутствие сексуального контакта приводит к накоплению нереализованного либидинозного напряжения, которое, согласно исследованиям Банкрофта, опубликованным в журнале Archives of Sexual Behavior в 2009 году, может проявляться в снижении порога импульсивного сексуального поведения. Проще говоря, ваш мозг находился в состоянии хронического дефицита окситоцина и дофамина, и когда стимул оказался достаточно интенсивным, лимбическая система подавила префронтальный контроль. Это не оправдание. Это механизм.
Мила высунула морду из кокона собственного хвоста. В глазах блестело что-то мокрое, но она моргнула, и блеск исчез, как будто она проглотила собственные слёзы, не дав им права на существование.
Вы хотите сказать, что у меня в мозгу сломался предохранитель?
Сова повернула голову на девяносто градусов вправо и посмотрела на стену, где висели часы. Часы показывали два часа ночи. Кукушка внутри часов давно повесилась на собственной пружине. Потом повернула голову обратно.
Я хочу сказать, что нейробиологически ваша реакция объяснима. Но мы сейчас говорим не только о нейробиологии. Расскажите мне, что произошло утром.
Мила развернулась из кокона, как будто кто-то дёрнул за нитку. Спина выпрямилась. Подбородок вздёрнулся. На секунду она снова стала Лисицей Милой, владелицей империи «Шёрстка и Блеск», женщиной, чей взгляд заставлял бухгалтеров заикаться и мелких грызунов прижиматься к стенам. Но потом нижняя губа дёрнулась, как от удара тока, и императрица рассыпалась, как карточный домик в землетрясение.
Она схватила со стола Совы пресс-папье с метелью и приложила его ко лбу, как компресс. Стекло было холодным. Лоб был горячим. Конденсат потёк по переносице.
Утром я проснулась. Он лежал рядом. В моей кровати. На моих простынях из египетского хлопка. Пах моими духами, потому что ночью мы опрокинули флакон на тумбочке. И он смотрел на меня. Трезвый. С глазами, как у щенка, которого бросили на трассе, а потом подобрали и дали молока. И он сказал...
Мила убрала пресс-папье ото лба. На лбу остался красный круглый след, как печать. Она сжала челюсти так, что заскрипели зубы, и скрип этот был слышен даже через стену, где Лось Сохатый замер, прислушиваясь.
Он сказал, что хочет, чтобы я стала его женой.
Тишина.
Таракан Степаныч под шкафом икнул.
Где-то в лесу волк завыл, и вой этот был настолько не к месту и настолько точно совпал с паузой, что казалось, Вселенная наняла звукорежиссёра для этой конкретной ночи.
Сова не пошевелилась. Даже когти на спинке кресла замерли. Потом она медленно, как астронавт в невесомости, подняла правую лапу, сняла очки, протёрла их невидимой тряпочкой, надела обратно и произнесла.
Он предложил вам брак. Двадцатипятилетний зять, женатый на вашей двадцатилетней дочери, после ночи интоксикации и сексуального контакта с тёщей, предложил вам стать его женой. Это клинически интересная ситуация. Продолжайте.
Клинически интересная. Боже мой. Если бы все мои пациенты знали, что за этим словосочетанием скрывается моё желание удариться головой о стену. Но я птица. Мы не бьёмся о стены. Мы бьёмся о стёкла. Это другое.
Мила вскочила. Каблук подвернулся. Она схватилась за этажерку, на которой стояла коллекция Совиных дипломов в рамках, и этажерка качнулась, и диплом «Берлинский психоаналитический институт, cum laude» упал и разбился, и стекло рассыпалось по полу, как рассыпается иллюзия приличия, когда ты рассказываешь психологу, что переспала с зятем.
Я ему сказала. Мальчик. Ты мне в сыновья годишься. Мне сорок девять, а тебе двадцать пять, и между нами не только возраст, между нами моя дочь, твоя жена, понимаешь, жена, та самая девочка, которую я рожала восемнадцать часов, и мне порвали всё, что можно порвать, а ты порвал всё, что нельзя.
Голос сорвался. Мила закашлялась. Кашель был сухой, спазматический, как будто организм пытался выкашлять из себя вчерашнюю ночь, как попавшую не в то горло кость.
Я сказала ему, что это ошибка. Что он был пьяный. Что я была под влиянием рислинга и одиночества. Что нужно забыть. Что нужно стереть. Что нужно сделать вид, что ничего не было.
Она замолчала. Потом медленно, как в трансе, подошла к окну. За окном луна освещала поляну, на которой два ежа из ОМОНа гнались за светлячком, нарушившим комендантский час. Светлячок отчаянно мигал SOS.
А он обиделся, доктор.
Она повернулась к Сове. Глаза были сухие, но сосуды на белках полопались, и глаза выглядели так, будто кто-то нарисовал на них карту рек, впадающих в Мёртвое море.
Обиделся, как ребёнок, которому не дали конфету. Оделся. Ушёл. Хлопнул дверью так, что с потолка упала штукатурка. Бабушка Глафира Мышеловна на портрете, мне кажется, повернулась на двадцать градусов от стыда.
Мила вернулась в кресло. Села. Ноги больше не держали. В икрах стоял кислый огонь молочной кислоты, как после забега, хотя она пробежала только расстояние от кресла до окна и обратно.
И теперь я сижу здесь, в два часа ночи, в жакете без пуговиц, и я не знаю, что делать. Потому что у меня три проблемы, доктор, и каждая из них хуже предыдущей.
Она загнула один палец.
Первая. Зять обиделся и может рассказать дочери.
Загнула второй.
Вторая. С дочерью портить отношения нельзя, потому что она единственное существо на этой планете, ради которого я ещё не сожгла всё к лесному пожару.
Загнула третий. И этот палец она загибала медленнее всех, как будто палец сопротивлялся, как будто палец знал, что то, что сейчас прозвучит, будет хуже первых двух проблем вместе взятых.
Третья. Я хочу ещё.
Палец загнулся. Кулак сжался. Ногти впились в ладонь с такой силой, что на рыжей шерсти проступили тёмные полумесяцы.
Я хочу ещё, доктор. Мне сорок девять лет, у меня три этажа, «Ландыш-Крузер», двести сорок три подчинённых и полное отсутствие морального компаса, потому что компас показывает на юг, а юг, это его тело, и я не могу перестать думать о том, как он стоял голый в моей гостиной, и бабушка Глафира Мышеловна смотрела на нас, и мне было всё равно, потому что мне было так хорошо, что я забыла собственное имя, доктор, вы понимаете, я. забыла. собственное. имя.
Она выдохнула. Весь воздух. До последней молекулы. И обмякла в кресле, как марионетка, у которой обрезали нити.
Тишина в кабинете стала осязаемой. Её можно было трогать. Она была плотной, как войлок, и пахла хвоей, стыдом и «Шанель номер пять», который Мила надела перед выходом из дома, потому что даже на исповедь к психологу нужно идти с парфюмом, иначе какой смысл в сорока девяти годах выстроенного фасада.
Сова не шевелилась восемь секунд. Потом когти на спинке кресла сжались и разжались в последний раз, и она плавно перелетела со спинки на стол, приземлившись бесшумно, как снежинка на мох. Села перед Милой. Поправила очки. Развернула бланк рецепта текстом вверх.
Марина Павловна. Я сейчас скажу вам несколько вещей. Некоторые из них вам не понравятся. Но моя задача не нравиться. Моя задача, чтобы вы вышли из этого кабинета с ясностью, а не с иллюзией.
Мила кивнула. Кивок был механический, как у игрушки с пружиной.
Первое. То, что произошло, не является следствием вашей моральной деградации. Это следствие совокупности факторов. Длительная сексуальная депривация. Алкогольная интоксикация, снизившая контроль импульсов. Нарциссическая подпитка в виде внимания молодого партнёра, которая компенсировала хроническое ощущение утраты привлекательности, связанное с возрастом. Эстер Перель, бельгийский психотерапевт, в своей работе «Право на измену. Брак и неверность», описывает подобные ситуации как попытку субъекта вернуть себе ощущение витальности через трансгрессивный сексуальный акт. Вы не искали Прохора. Вы искали себя. Ту себя, которая существовала до развода, до бизнеса, до четырёх лет одиночества.
Мила открыла рот. Закрыла. Снова открыла. Челюсть работала, как у рыбы, выброшенной на берег.
Сова продолжила, не дожидаясь ответа.
Второе. Ваше желание повторить сексуальный контакт, это не порок. Это дофаминовая петля. После длительного голода первый акт вызывает непропорционально мощный выброс дофамина и окситоцина. Мозг запоминает это как сверхценный стимул и формирует компульсивное влечение к повторению. Это тот же механизм, который описан Вольфрамом Шульцем в его исследованиях системы вознаграждения, опубликованных в Neuron в 2015 году. Ваш мозг не отличает «хочу ещё» от «мне это нужно для выживания». Для него это одно и то же.
Мила прижала ладонь к груди. Под ладонью сердце колотилось, как дятел, добравшийся до личинки, и не могло остановиться, потому что личинка была глубоко, а дятел был маниакален.
Вы хотите сказать, что я подсела на собственного зятя, как белки подсаживаются на орехово-кофеиновый порошок?
Сова повернула голову на тридцать градусов. Этот наклон означал «ваша метафора грубовата, но по сути верна».
Нейрохимически, да. Но я говорю не только о нейрохимии. Я говорю о психодинамике. Прохор, ваш зять, представляет собой сложный объект. Он одновременно является членом семьи, что создаёт табу, и привлекательным молодым самцом, что создаёт желание. Табу и желание, это топливо и огонь. Фрейд называл это «притягательностью запретного», и хотя Фрейд сегодня не в моде, в данном конкретном случае он был абсолютно прав. Запрет не уничтожает влечение. Запрет, это бензин.
За стеной Лось Сохатый, который, видимо, слышал каждое слово через вентиляционную решётку, издал низкий стон, полный солидарности и экзистенциального ужаса. Потом послышалось удаляющееся тяжёлое шарканье и звук падающей вешалки.
Мила вцепилась в подлокотники и наклонилась вперёд. Зрачки расширились до размера блюдец. Ноздри раздувались. От неё пахло рислингом, «Шанелью» и адреналином, и эта смесь была такой интенсивной, что Таракан Степаныч под шкафом чихнул.
Тогда что мне делать, доктор? Если мой мозг сломан, если моё тело хочет того, чего нельзя хотеть, если я не могу ни забыть, ни повторить, ни рассказать? Мне что, повеситься на собственном хвосте?
Сова закрыла глаза. Оба. Одновременно. С щелчком. Это был редкий жест, означающий «я думаю». Обычно Сова думала с открытыми глазами. Закрытые глаза означали, что ответ требует доступа к глубинным слоям мудрости, к тем слоям, где мудрость уже неотличима от усталости.
Три секунды.
Пять.
Восемь.
Жук-древоточец в стене прекратил жевать и затаился.
Сова открыла глаза.
Марина Павловна. Я назначу вам несколько вещей. Первое, фармакологическое. Флувоксамин, торговое название Феварин, начальная дозировка пятьдесят миллиграммов на ночь, с титрацией до ста миллиграммов в течение двух недель. Это селективный ингибитор обратного захвата серотонина, который снизит компульсивный компонент вашего влечения и стабилизирует аффективный фон. Побочные эффекты, тошнота в первые дни, возможная сонливость, снижение либидо, что в вашем случае является не побочным эффектом, а терапевтической целью.
Мила моргнула. Потом моргнула ещё раз. Потом уставилась на Сову с выражением существа, которому только что предложили ампутировать единственную работающую конечность.
Вы хотите убить мне либидо? Мне? Которая четыре года жила без...
Сова подняла одно крыло. Жест означал «не перебивайте».
Не убить. Модулировать. Ваше либидо сейчас не союзник, а захватчик. Оно узурпировало вашу исполнительную функцию. Мы снижаем его до уровня, при котором вы способны принимать решения, не основанные на дофаминовом шантаже.
Мила откинулась в кресле и уставилась в потолок. На потолке паутина Валеры образовывала узор, подозрительно похожий на QR-код. Если бы кто-то его отсканировал, он, вероятно, привёл бы на сайт «Таёжный порнохаб. Все персонажи совершеннолетние и вымышленные».
Второе, психотерапевтическое. Я рекомендую курс когнитивно-поведенческой терапии продолжительностью не менее двенадцати сессий. Мы будем работать с вашими когнитивными искажениями, в частности с катастрофизацией, которая заставляет вас видеть ситуацию как необратимую, и с эмоциональным обоснованием, которое заставляет вас принимать интенсивность чувства за доказательство его правильности. Только потому, что вы чувствуете сильное влечение, не означает, что действовать на его основе, правильное решение. Чувство, это данные, а не инструкция.
Мила провела когтем по подлокотнику. Осталась глубокая борозда в коже. Обивка жалобно скрипнула.
А что делать с зятем прямо сейчас? Сегодня? Завтра? Он мне звонил четыре раза после того, как ушёл. Я не ответила. Он написал сообщение. Там было...
Она вытащила телефон из кармана жакета без пуговиц. Экран засветился. Лапы дрожали. Телефон тоже дрожал. Они дрожали синхронно, как два маятника, настроенные на частоту паники.
Там было написано... «Ты моя настоящая. Алиса, это недоразумение. Ты, это судьба». Конец цитаты.
Сова моргнула. Потом наклонила голову на сорок пять градусов. Потом выпрямила.
Прохор демонстрирует признаки того, что Дороти Теннов в 1979 году в монографии «Любовь и влюблённость» определила термином «лимеренция», навязчивое состояние влюблённости, характеризующееся идеализацией объекта, компульсивным стремлением к взаимности и когнитивной перестройкой реальности под желаемый сценарий. Он не любит вас, Марина Павловна. Он находится в нейрохимическом психозе, усиленном алкогольной дезингибицией и эдипальным компонентом, учитывая, что вы являетесь материнской фигурой.
Мила дёрнулась, как от пощёчины. Щека, которую никто не бил, покраснела и запульсировала.
Материнской фигурой? Я ему не мать. Я ему тёща. Это разные вещи.
Сова позволила себе еле заметный наклон клюва. В другом существе это было бы улыбкой. В Сове это было признанием абсурда.
В бессознательном разница между тёщей и матерью значительно меньше, чем вам хотелось бы думать. Вы старше его на двадцать четыре года. Вы обеспечиваете его финансово. Вы устроили его на работу. Вы купили ему жильё. Вы, фактически, взяли на себя все функции опекающего родителя. Сексуальное влечение к опекающей фигуре, это классическая трансферентная динамика, описанная ещё Фрейдом в «Трёх очерках по теории сексуальности» 1905 года. Прохор не выбирает вас как женщину. Он регрессирует к архаической потребности в слиянии с всемогущей матерью, только в сексуализированной форме.
За окном что-то вспыхнуло. Потом раздался крик Сороки Клариссы из «Клюв-ньюс», которая обнаружила, что кто-то подглядывает в её собственное окно.
Это лицемерие! Срочная новость! Кто-то подглядывает за мной, а я, заметьте, имею эксклюзивное право подглядывать за всеми!
Крик удалился. Мила не обратила внимания. Она сидела, обхватив колени, и раскачивалась. Мерно. Монотонно. Как маятник часов, в которых кукушка давно повесилась.
Допустим, вы правы, доктор. Допустим, он не любит меня, а любит образ матери в шёлковом халате. Допустим, я не хочу его, а хочу дофамин. Допустим, мы оба больные. Но факт остаётся. Мы переспали. И он хочет ещё. И я хочу ещё. И моя дочь ничего не знает. Пока не знает. Что мне делать с этим прямо сейчас? Мне нужен алгоритм. План. Бизнес-стратегию выхода из межродственного банкротства.
Сова спрыгнула со стола. Бесшумно. Подошла к окну. Посмотрела на луну. Луна была полной, глупой и безразличной, как все луны во все времена, когда люди и звери творили внизу невообразимое.
Потом повернулась к Миле. Всем телом. Это было настолько необычно для Совы, которая обычно поворачивала только голову, что Мила вздрогнула.
Алгоритм. Хорошо. Первое. Вы не отвечаете Прохору. Ни на звонки. Ни на сообщения. Тотальная контактная изоляция. Это не жестокость. Это карантин. Вы оба в острой фазе, и любой контакт усилит нейрохимическую петлю. Второе. Вы не рассказываете дочери. Не из трусости. Из клинической целесообразности. Информация, которую невозможно переработать, разрушает, а не исцеляет. Если Прохор расскажет сам, это будет его решение и его ответственность, но вы не должны провоцировать этот разговор. Третье. Вы начинаете принимать флувоксамин завтра. Четвёртое. Вы приходите ко мне через три дня. Мы начинаем терапию. Пятое, и это самое сложное.
Сова сделала паузу. Когти скрипнули по подоконнику.
Вы должны признать, что часть вас наслаждается не сексом с Прохором, а властью над ситуацией. Вы контролируете его карьеру. Его жильё. Его финансы. И теперь его тело. Это не желание. Это экспансия. И пока вы не отделите одно от другого, вы будете возвращаться к нему снова и снова, но не за близостью, а за подтверждением собственного всемогущества.
Тишина.
Мила сидела неподвижно. Абсолютно неподвижно. Как замороженная. Как таксидермическое чучело в музее «Лесные нравы, экспозиция стыда». Только пульс на шее выдавал, что она жива, и пульс этот бился неровно, с перебоями, как мотор «Ландыш-Крузера», в который залили вместо бензина смолу.
Потом она медленно подняла руку. Потрогала собственную щёку. Как будто проверяла, на месте ли лицо. Лицо было на месте. Стыд, вот что было не на месте. Стыд заполнил каждую полость тела, каждую пазуху, каждый альвеолярный мешочек в лёгких, и дышать стало трудно, и каждый вдох был как вдох через мокрую тряпку.
Вы жестокая, доктор.
Сова вернулась на спинку кресла. Когти обхватили кожу. Метроном возобновился.
Я не жестокая. Я точная. Жестокость, это когда вам говорят то, что вы хотите услышать, и вы продолжаете разрушать себя и других с чувством одобрения. Я говорю вам то, что вы не хотите слышать, и это единственное, что может вас остановить.
Ещё один сломанный зверь в моём кабинете. Ещё одна ночь без сна. Ещё один рецепт на флувоксамин. Когда-нибудь я напишу мемуары и назову их «Все мои пациенты были безнадёжны, но я продолжала». Бестселлер. Нет. Никто не купит. Все будут заняты разрушением собственных семей.
Мила встала. Жакет без пуговиц висел на ней, как флаг побеждённой армии. Она провела ладонью по шерсти на голове, приглаживая то, что невозможно пригладить.
Флувоксамин. Пятьдесят миллиграммов. На ночь.
Да.
И не звонить ему.
Не звонить. Не писать. Не открывать ворота. Особенно в полночь. Особенно в шёлковом халате.
Мила фыркнула. Это был не смех. Это был звук, который издаёт воздушный шар, когда из него выходит последний воздух.
А если он сам придёт?
Тогда вы не открываете. Вы звоните мне. Мой номер на визитке. Визитка в вашем кармане. Я положила её туда, пока вы раскачивались в кресле и не замечали ничего, кроме собственного ужаса.
Мила сунула руку в карман жакета. Визитка была там. Белая. С изображением совы в очках. И надписью «Сова. Психотерапия. Психиатрия. Бесполезность гарантирована, но попробовать стоит.»
Мила пошла к двери. Остановилась. Обернулась. Рука на дверной ручке. Костяшки побелели под шерстью.
Доктор. А вы сами когда-нибудь делали что-нибудь, о чём жалеете?
Сова моргнула. Оба глаза. Щелчок.
Каждый день. Я просыпаюсь и открываю кабинет.
Мила вышла. Дверь закрылась. Шаги простучали по коридору. Потом стихли.
Сова осталась одна. На столе лежал бланк рецепта с одним перечёркнутым словом и одним неперечёркнутым. Неперечёркнутое слово было «одиночество». Перечёркнутое, «безнадёжно».
Из-под шкафа вылез Таракан Степаныч. Отряхнул пиджак. Поправил усы. Раскрыл блокнот и зачитал вслух.
Протокол ночного дежурства. Два часа сорок минут. Пациентка Лисица М.П. Диагноз предварительный, хроническое одиночество, осложнённое зятеподобным рецидивом. Рекомендации, таблетки и совесть. Прогноз, сдержанно-пессимистический. Таракан Степаныч, подпись, печать, отпечаток лапки.
Сова посмотрела на него. Семь секунд. Без единого моргания.
Степаныч. Вон из кабинета.
Уже бегу, шефиня. Уже бегу.
Он юркнул под дверь. Быстро. Как тот самый импульс, которому Мила не смогла противостоять вчера в полночь, когда домофон зазвонил, и на экране стоял мальчик, годящийся ей в сыновья, и мир перевернулся, и бабушка Глафира Мышеловна на портрете отвернулась к стене.
Луна за окном начала гаснуть. Утро подкрадывалось к Тайге, как коллектор к должнику, неотвратимо, равнодушно и с квитанцией в зубах.
Сова закрыла глаза. Оба. С щелчком.
И позволила себе покачаться на спинке кресла. Три раза. Туда-сюда. Не как Сова. Как просто уставшая птица в мире, где все сошли с ума.
Где-то внизу, на первом ярусе Мудрого Дуба, Лисица Мила села в «Ландыш-Крузер», положила лоб на руль и заплакала. Впервые за четыре года. Слёзы были горячие, солёные и пахли рислингом. Телефон на пассажирском сиденье светился. Пять пропущенных вызовов. Все от Прохора. Она не ответила.
Она не ответит.
Может быть.
КОНЕЦ ХРОНИКИ ДВЕНАДЦАТОЙ
Начало на канале ПреМудрый Лис
Теги для дзен
#ПереспалаСЗятем #ЛеsолиадаХроники #СоваПсихолог #ЗапретныйЛес #ТёщаИЗять