Продолжение на канале Милая Мила (очень много текста, коротко если об этом писать то к сожалению никак) Герои вымышленные. Специально под текст.
Посвящается всем, кто хоть раз открывал ворота в полночь
Полная луна висела над Тайгой, как конфискованный прожектор, забытый на складе у Михаила Потапыча. Где-то в глубине чащи комар допил третью рюмку росы и запел арию Ленского фальцетом, от которого с ближайшей сосны облетела кора. Два клеща на опушке играли в шахматы, причём фигурами служили таблетки от давления, украденные из аптеки Дятла.
Кабинет Совы располагался на третьем ярусе Мудрого Дуба, между отделением судебных приставов и массажным салоном «Хвоя и Покой». Табличка на двери гласила «Приём круглосуточный, обострения принимаются без очереди, суициды по записи». Под табличкой кто-то приклеил стикер «Сова, ты мне снишься, подпись, Лось Сохатый». Под стикером приклеили другой стикер «Сова, верни мой мозг, подпись, все».
Сова сидела на спинке ортопедического кресла, обхватив когтями кожаную обивку с ритмичностью кардиомонитора. Очки сползли на самый кончик клюва. Жёлто-оранжевые глаза не мигали уже сорок секунд. На столе перед ней лежал раскрытый блокнот, в который она ещё ничего не записала, и это само по себе было диагнозом, потому что Сова начинала писать обычно на третьей секунде приёма.
Напротив неё, в кресле для пациентов, сидела Лисица Мила.
Точнее, Лисица Мила не сидела. Лисица Мила совершала то, что в клинической психологии называется «моторным проявлением аффективной дезорганизации», а на языке Подлесья звучало бы как «пушнистый нервяк с отрывом фурнитуры». Она методично отрывала пуговицы от собственного кашемирового жакета. Пуговицы падали на дубовый пол с таким звуком, будто кто-то ронял монеты в колодец совести. Одна пуговица закатилась под шкаф, где её немедленно подобрал Таракан Степаныч, сунул в карман и записал что-то в засаленный блокнот.
Лисица Мила была зверем статусным. Трёхэтажная нора в элитном бору. Личный внедорожник «Ландыш-Крузер» с тонированными стёклами и ароматизатором «Хвойный олигарх». Сеть салонов «Шёрстка и Блеск» по всему Подлесью. Двести сорок три подчинённых, которые при виде неё непроизвольно втягивали хвосты. Развод с Лисом, оформленный через Серафиму Батьковну, обошёлся бывшему мужу в три берлоги и один лесопильный завод.
Ей было сорок девять.
У неё была дочь. Двадцатилетняя Лисёнка Алиса, недавно выданная замуж за Зайца Прохора, двадцатипятилетнего бездельника с глазами, как у раненого оленя, и телом, которое Мила старалась не замечать последние полтора года. Старалась. Не замечать.
Мила купила молодым квартиру. Мила устроила Прохора на работу в отдел логистики к Бобрам. Мила оплатила свадьбу, на которой Михаил Потапыч сломал три стула и произнёс тост длиной в сорок минут. Мила сделала всё правильно.
А потом наступила вчерашняя ночь.
Мила оторвала последнюю пуговицу, и жакет распахнулся, обнажив шёлковую блузку цвета запоздалого раскаяния. Горло перехватило спазмом, как будто кто-то затянул на трахее бухгалтерскую резинку. Пальцы, которые обычно подписывали контракты с уверенностью хирурга, теперь мелко подрагивали, и ногти, безупречно отполированные, скребли по подлокотнику с тихим визгом, от которого у Таракана Степаныча под шкафом зашевелились усы.
Сова моргнула. Оба глаза одновременно, с тихим щелчком, похожим на звук переключения тумблера в голове Вселенной.
Потом медленно, с хирургической точностью, повернула голову на сто восемьдесят градусов, посмотрела на стену за своей спиной, где висел плакат «Все ваши проблемы начинаются с нейромедиаторов», повернула голову обратно и поправила очки.
Марина Павловна. Вы пришли без записи в час тридцать ночи. Вы оторвали все пуговицы от жакета стоимостью, если я не ошибаюсь, около двухсот шишек. Ваш зрачковый рефлекс указывает на острый выброс кортизола. Я вас слушаю.
За окном кабинета два светлячка устроили дуэль на световых мечах. Один погас. Второй победоносно мигнул и врезался в стекло.
Мила вздрогнула от голоса Совы. Потом подняла руку и начала чесать за собственным ухом с такой яростью, словно пыталась стереть воспоминание когтями. Кожа под шерстью горела. В животе что-то провернулось, как барабан стиральной машины на отжиме, и этот барабан был набит не бельём, а стыдом, желанием и ужасом, и всё это крутилось вместе, превращаясь в однородную массу, от которой во рту становилось кисло.
Она лизнула собственное запястье. Зачем. Она не знала. Просто нужно было что-то сделать языком, прежде чем этот язык начнёт произносить слова, которые нельзя произносить.
Я совершила хвостопреступление, доктор.
Голос вышел хриплым. Низким. Незнакомым. Как будто говорила не она, а какая-то другая лисица, которая жила внутри неё все сорок девять лет и вчера ночью наконец прогрызла клетку.
Сова не шевельнулась. Только когти на спинке кресла сжались и разжались. Сжались и разжались. Метроном. Ритм вечности.
Хвостопреступление. Это ваш термин. Опишите, что вы вкладываете в это понятие.
Мила схватила со стола Совы стеклянный шар-пресс-папье, в котором при встряхивании шёл снег над миниатюрной копией Тайги, и начала вращать его в ладонях с такой скоростью, что миниатюрная Тайга погрузилась в непрерывную метель. Температура её ладоней была такой, что стекло запотело изнутри.
Я переспала с зятем.
Три слова. Они упали в тишину кабинета, как три топора в болото. Медленно. Тяжело. С бульканьем.
Таракан Степаныч под шкафом уронил блокнот.
Сова моргнула. Один раз. Потом достала из-под крыла бланк рецепта и положила его перед собой, но писать не стала. Просто положила. Как напоминание о том, что фармакология существует и она готова.
Потом плавно повернула голову влево, посмотрела на лунный свет в окне, повернула обратно и произнесла голосом, от которого у Милы непроизвольно расслабились плечевые мышцы, хотя она этого не хотела.
Когда вы говорите «переспала», вы имеете в виду полный половой акт с проникновением, или речь идёт о другом спектре сексуального контакта.
Мила подавилась воздухом. Шар-пресс-папье выскользнул из потных ладоней и покатился по столу, сбив стаканчик с карандашами. Карандаши рассыпались веером, как кости судьбы, предсказывающие катастрофу. Один карандаш упал точно на бланк рецепта и оставил грифельную точку, похожую на точку в конце приговора.
Кровь бросилась в морду с такой силой, что шерсть на скулах встала дыбом. Уши пылали. Между лопатками пробежал электрический разряд, и хвост непроизвольно дёрнулся вправо, потом влево, потом обвился вокруг ножки кресла, как будто пытался удержать хозяйку от бегства.
Мила схватила один из рассыпавшихся карандашей и начала грызть его тупой конец, содрала зубами краску, сплюнула жёлтую стружку на колени и наконец выдохнула.
Полный. С проникновением. Три раза. Или четыре. Я сбилась со счёта после третьего.
За стеной кабинета что-то грохнуло. Потом раздался голос Лося Сохатого, который, судя по звуку, снова зацепился рогами за дверной косяк в коридоре и теперь пытался освободиться, издавая стоны, похожие на звук виолончели, которую давят грузовиком.
Сова не отвлеклась. Она вообще никогда не отвлекалась. Она могла вести приём во время землетрясения, цунами и одновременного визита всей Бригады Белок с передозировкой кофеина. Когти сжались. Разжались.
Три или четыре. Обратите внимание на вашу формулировку. Вы не уверены в количестве половых актов, что может указывать на диссоциативный компонент переживания, либо на интенсивность возбуждения, при которой префронтальная кора временно утрачивает функцию мониторинга. Расскажите мне хронологию событий. С самого начала. Не редактируйте себя.
Мила выпустила огрызок карандаша. Он упал на пол, и Таракан Степаныч немедленно утащил его под шкаф. Там, в темноте, послышалось тихое шуршание, графитовый скрип. Степаныч конспектировал.
Мила прижала обе ладони к вискам и надавила, словно пыталась сжать голову до размера, в котором воспоминания не помещались бы. Кожа на лбу собралась складками. Пульс бился в горле, как пойманная рыба в ведре.
Вчера. Вечер. Я сидела дома одна.
Она сглотнула. Во рту было сухо, как в дупле после пожара.
Кино смотрела. Какую-то мелодраму для старых облезлых шкурок, где все любят друг друга и никто не умирает. Вино пила. Одну бутылку. Нет, полторы. Ладно, две. Но я не была пьяна, я была в состоянии лёгкого шёрсткопарения, когда мир мягкий и ты сама себе нравишься.
Сова еле заметно приподняла одно перо на левом ухе. Это был эквивалент того, как обычный зверь вскочил бы на стул.
Шёрсткопарение. Это эвфемизм для алкогольного опьянения лёгкой степени. Продолжайте. Сколько единиц алкоголя вы употребили.
Мила вскочила с кресла и начала ходить по кабинету, стуча каблуками по дубовому полу, как дятел стучит по сухостою, только громче и отчаяннее. Хвост метался за ней, сбивая стопки книг на полках. «Когнитивно-поведенческая терапия аффективных расстройств» Аарона Бека полетела на пол. «Привязанность и утрата» Джона Боулби съехала с полки и повисла на краю, как самоубийца на карнизе.
Две бутылки рислинга, ну какая разница, сколько единиц, доктор, вы что, из отдела по контролю за мехоборотом? Слушайте дальше. Полночь. Звонок в домофон. Я смотрю на экран, а там он стоит.
Она остановилась. Каблуки замолчали. В наступившей тишине было слышно, как Лось Сохатый в коридоре наконец освободился от дверного косяка и с грохотом уронил пожарный щит.
Мила обхватила себя руками. Когти вцепились в собственные предплечья, оставляя на шёлковой блузке затяжки. Глаза расширились. Зрачки превратились в вертикальные щели, потом снова расширились, потом снова сузились, как диафрагма фотоаппарата, который не может поймать фокус.
Прохор. Зять. Муж моей дочери. Муж моей двадцатилетней дочери, которая в этот момент спала в квартире, которую я им купила, в кровати, которую я им подарила, под одеялом, которое я выбирала в «Лежбище люкс» со скидкой по корпоративной карте.
Она снова села. Точнее, упала в кресло, как подстреленная.
А он стоял у моих ворот. Пьяный. В хламиновом состоянии, когда зрачки уже не фокусируются, но тело ещё вертикально. И он начал...
Мила зажмурилась. Под веками пульсировали красные точки, как предупредительные сигналы на пульте управления атомной станцией, которая вот-вот рванёт.
Он начал кричать, что любит меня. Не дочь. Меня. Что он всегда меня хотел. С самой свадьбы. С того момента, когда я пришла в белом платье, и он перепутал тёщу с невестой, и потом три месяца не мог мне в глаза смотреть, и я думала, что это от робости, а оказалось, от стояка.
Она открыла глаза и посмотрела на Сову с выражением зверя, который понимает, что капкан уже захлопнулся и лапу не отгрызть.
И он начал раздеваться. Прямо у ворот. На улице. Где камеры. Где соседи. Где Сорока Кларисса из «Клюв-ньюс» живёт через два дупла.
Сова медленно сомкнула и разомкнула веки. Перезагрузка реальности. Где-то в стене тихо зашуршал жук-древоточец, переваривая информацию вместе с дубовым волокном.
Вы затащили его в дом.
Это не был вопрос. Это было констатацией. Как патологоанатом констатирует причину смерти, только здесь умерли не тела, а границы.
Мила вцепилась зубами в воротник собственной блузки и потянула. Шёлк затрещал, но не порвался. Она выпустила ткань, облизнула пересохшие губы и стукнула кулаком по подлокотнику так, что из обивки вылетело облачко пыли.
Я его в дом затащила, ворота заперла, оборачиваюсь, а он голый. Полностью. Стоит посреди моей гостиной, где стоит диван за четыреста шишек, и хрустальная люстра из «Норы и Интерьера», и портрет моей покойной бабушки Глафиры Мышеловны, которая смотрит на нас со стены глазами, полными ветхозаветного проклятия. И он... красивый.
Последнее слово вышло почти шёпотом. Как признание на суде, когда подсудимый перестаёт врать и говорит правду, и правда оказывается хуже любой лжи.
Красивый, доктор. Двадцать пять лет, тело как у молодого оленя, только без рогов. Пока. Без рогов пока. Я сама ему рога выращиваю теперь, получается. Собственному зятю. Собственной дочери.
Она засмеялась. Смех был короткий, сухой, как треск ломающейся ветки, и так же быстро оборвался.
Сова достала из-под крыла ручку и написала на бланке рецепта одно слово. Потом перечеркнула его. Потом написала другое. Потом повернула бланк текстом вниз и положила обратно на стол.
Марина Павловна. Прежде чем мы продолжим. Мне нужно уточнить несколько параметров. Вы употребили алкоголь. Он был в состоянии тяжёлого опьянения. Вопрос о валидности согласия при таких условиях является клинически и юридически значимым. Однако вы описываете ситуацию как обоюдную. Вы сказали, что не удержались. Что именно вы имеете в виду.
Продолжение на канале Милая Мила (очень много текста, коротко если об этом писать то к сожалению никак)
Теги для дзен
#ПереспалаСЗятем #ЛеsолиадаХроники #СоваПсихолог #ЗапретныйЛес #ТёщаИЗять