Утро после «Слёз Лешего» было не просто суровым. Оно было оскорблением со стороны вселенной, направленным прямо в висок. Тонкий солнечный луч, пробивавшийся в дортуар, бил прямо в глаза, будто выжигая сетчатку. Скрип половиц отзывался в разбухших висках ритмичными ударами кувалды. Даже тиканье часов на стене звучало как падающие с большой высоты железные тарелки, раз за разом.
Пелагея лежала, уставившись в потолок мутными глазами, и чувствовала, что её «птица» не просто спит, она впала в магическую кому, укрывшись в самой глухой кладовке души, словно от глубочайшего стыда и отвращения за вчерашнее пойло. Каждое биение сердца отдавалось тошнотворной волной, поднимавшейся от подошв к макушке.
— Луша, — прохрипела она. — Я умру.
С соседней кровати донёсся стон, полный такой вселенской тоски, что его хватило бы на всех лириков этого века, вместе взятых.
— Я уже умерла, — простонала, почти не разжимая губ, Лукерья. — Я призрак. Призрак с тошнотой, треском в черепе и предчувствием конца света. Закапывай меня без почестей и отпевания. И скажи Гаврилычу, что он отравитель и враг человечества.
Но мир, в лице неумолимого академического распорядка, был безжалостен. Через полчаса их, бледных, трясущихся, с опухшими глазами гнали на контрольную работу по зельеварению. Тема: «Успокоительные и тонизирующие отвары: баланс и мера».
Злая и изощрённая насмешка судьбы.
Кабинет Костроминой с утра пах мятой, ромашкой и непреклонной судьбой. Авдотья Семёновна, свежая, собранная, с безупречным, как купол, пучком, раздавала листки с заданиями. Её взгляд, скользнув по серым, помятым лицам двух главных нарушительниц спокойствия и задержался на секунду дольше положенного. На мгновение дольше, чем требовала вежливость. В нём не было ни капли сочувствия. Только хищное любопытство, как у кошки, увидевшей двух мышей, явно набедокуривших в кладовке с дорогим фарфором.
— Приступайте. На выполнение сорок минут, — объявила она и села за стол, уставившись на учениц так, будто пыталась просветить их черепа на предмет остатков самогона и глупости.
Пелагея посмотрела на задание. «Составить рецепт и обосновать выбор ингредиентов для отвара, снимающего последствия нервного перевозбуждения и легкой интоксикации». Ирония ситуации была настолько чудовищной, что ей захотелось положить голову на парту и тихо, безнадёжно заскулить.
Лукерья, дрожащей, как в лихорадке, рукой, начала выводить: «Взять щепотку мяты…» Потом задумалась, и в её глазах отразился ужас. Мята, запах которой сейчас стоял в классе. От него у неё с новой силой закружилась голова и заныл желудок.
Пелагея попыталась собраться, сжать волю в кулак. Её мышление работало со скоростью застрявшей в той самой патоке кареты. «Нервное перевозбуждение… интоксикация…» В голове всплывали обрывки знаний: зверобой… одуванчик… что-то для печени… Но все мысли упорно переключались на вчерашнее: на хвойный, химический привкус самогона, на спор с Григорием о сути магии, на ледяной камень часовни под ногами.
Она машинально, почти в полубреду начала писать, полагаясь на остатки мышечной памяти. Но её рука выводила не «Hypericum», а «Григорий». Она с ужасом зачеркнула имя, оставив жирную кляксу. Потом попыталась вспомнить свойства имбиря, а вместо этого в памяти всплыла, как навязчивая мелодия, фраза: «Договориться с аномалией».
Через сорок минут Костромина собирала работы проходя по рядам неспешным шагом. Листок Пелагеи был испещрён зачёркиваниями, кляксами и какими-то бессмысленными схематичными рисунками, отдалённо напоминавшими разлом или лабиринт. Лукерья сдала почти пустой листок, на котором после «щепотки мяты» следовало многоточие, занявшее полстрочки, и клякса в форме безутешной слезы.
— Ветрова. Звонцова, — голос Костроминой прозвучал, как удар гильотины. — Останьтесь после звонка. Остальные могут быть свободны.
Когда опустевший класс наполнился гробовой тишиной, Авдотья Семёновна аккуратно положила их «труды» перед собой.
— Объясните, — сказала она просто, без предисловий, — как вы смогли запороть такое лёгкое задание?
— Мы… не выспались, — начала Лукерья, включая свой заезженный механизм оправданий, но на этот раз он давал сбой, скрипел и дымил. Голос её был слабым, сиплым, а глаза не могли поймать взгляд преподавателя и бегали по углам.
— Не выспались, — повторила Костромина, не меняя интонации, ровно, как диктор. Она встала, медленно обошла стол и подошла к ним вплотную. Потом наклонилась, и… понюхала воздух рядом с Лукерьей, а затем с Пелагеей. — Любопытно. От вас пахнет не просто недосыпом и страхом. Пахнет хвоёй, перегаром дешёвого спирта… Удивительный, многослойный букет.
Пелагея похолодела, будто её облили ледяной водой из проруби. Казалось, всё, конец. Финиш. Занавес.
— Авдотья Семёновна, мы…
— Молчать, — отрезала Костромина. Её глаза стали узкими щёлочками. — Вчера, после отбоя, дежурная по этажу слышала шорохи в вашем дортуаре. Видела, как вы возвращались, закутанные в тёмные платки, с видом заговорщиков из дешёвого романа. И сегодня такое состояние. У меня есть все основания для самого пристального внимания в вашим персонам. Пойдёмте.
Она повела их не к директрисе, а прямиком в их же дортуар. Идти по длинным, звонким от тишины коридорам под неотрывным взглядом завуча было унизительной пыткой. Лукерья уже тихо всхлипывала, предвидя неминуемую катастрофу.
В комнате царил смутный, девичий порядок. Костромина вошла, как следователь на место преступления, где каждая пылинка была уликой.
— Стойте здесь. Не двигайтесь. И старайтесь не дышать, от вас так разит, аж голова кружится!
Начался обыск. Она делала это с методичной, точностью. Заглянула под кровати, прощупала каждый сантиметр матрацев, перетряхнула содержимое тумбочек. Книги, бумаги, карандаши, кружева и бантики от Лукерьи: всё летело на пол, образуя хаотичную кучу позора. Нашла ли она что-то?
Пока нет.
Но она искала не компромат, она искала признания на их бледных, искажённых страхом лицах.
И нашла. Когда она добралась до старого, с потертой крышкой сундучка Лукерьи, та побледнела в лице, губы стали синими, а глаза наполнились немой мольбой. В сундучке, под стопкой аккуратно свёрнутого. белья лежали духи «Красная Москва», несколько позорных дамских романов и… пустая, бутылка из-под «Слёз Лешего». Васька сунул им её «на память и на будущие подвиги». Они, в полубреду и эйфории, забыли её выбросить, и тем самым совершили главную ошибку.
Костромина подняла бутылку и поднесла к свету. Внутри на донышке болталась одна-единственная, жирная капля мутной жидкости. Она осторожно открутила крышку, как сапёр мину, понюхала.
— Морозник, — произнесла она тихо. — Сон-трава. Самогон. Возможно, полынь для горечи. Прекрасный набор…
Она поставила бутылку на тумбочку с негромким стуком. Звук прозвучал как удар гонга, возвещающий конец игры, конец всему.
— Ну что, девицы, — сказала Костромина, тщательно вытирая руки о платок. — Кажется, картина прояснилась. Самовольная отлучка. Употребление запрещённых, да ещё и магически активных, потенциально ядовитых веществ. Контакт с подозрительными, неизвестными лицами, потому что вы эту дрянь сами бы не сварили, в этом я уверена. Провал контрольной. Я, конечно, могла бы предположить, что вы нашли бутылку на свалке и из чистого любопытства понюхали. Но даже моё, закалённое годами воображение не простирается так далеко.
Лукерья беззвучно плакала, крупные слёзы капали на передник, оставляя тёмные пятна. Пелагея стояла, сжав кулаки до белых костяшек, чувствуя, как стыд, ярость, отчаяние и дикое желание всё сломать борются внутри, разрывая её. Она хотела крикнуть, что они не просто пили, они узнавали тайны, устанавливали связи, спорили о сути мироздания! Но слова застревали в пересохшем горле, превращаясь в ком. Как это объяснить этой железной женщине, для которой мир уставов единственная данность?
Костромина смотрела на них. И в её взгляде, сквозь корку гнева и разочарования, вдруг, на одно мгновение, проглянуло что-то иное. Усталая, почти материнская горечь. Как будто она видела двух глупых, слепых ягнят, которые сами, с радостным блеянием, лезут в раскрытую пасть к волку.
— Вы даже не понимаете, во что ввязались, — прошептала она так тихо, что они еле расслышали, уловив лишь движение губ. — Этот город, эти связи, эта… амброзия… это не игра. Это может сломать вас. Или того хуже, вы, со своей необузданной силой, Ветрова, можете сломать что-то ещё, но уже без возможности починки.
Она взяла бутылку, сунула её в глубокий карман своего тёмного платья, и вновь посмотрела на подруг:
— Директрисе об этом я пока не скажу, — и эта фраза прозвучала как нереальная милость. — Но это ваш последний шанс. С сегодняшнего дня вы у меня на особом, персональном контроле. Каждый ваш чих, неверный шаг, подозрительный взгляд будет под пристальным наблюдением. А эта бутылка… — она похлопала по карману, отчего раздался глухой стук стекла о сукно, — …остаётся у меня как напоминание и как гарантия вашего благоразумия. Малейший промах или тень сомнения, и она окажется на столе у Олимпиады Викторовны вместе с моим подробным рапортом. Всё ясно?
Они кивнули, не в силах вымолвить ни слова, превратившись в два безголосых и послушных манекена.
— Тогда приберите здесь до блеска. И явитесь ко мне после ужина. Будете помогать разбирать склад со старыми реагентами. Там, кстати, полно интересных и очень ядовитых вещей. Так что думайте, куда тянетесь руками и что берёте в эти руки.
Она резко развернулась на каблуках и вышла, оставив за собой запах реторты, решительности и… чего-то горького, вроде полыни и несбывшихся надежд.
Дверь за завучем закрылась с тихим щелчком. Лукерья рухнула на кровать, давясь рыданиями и сотрясаясь всем телом.
— Всё… всё кончено… Она нас прикончит… медленно, смакуя, с удовольствием… Мы никогда…
Пелагея молча подняла с пола книгу и положила её на тумбочку. В груди было пусто, холодно и невероятно тихо. Не от страха. От осознания. От отрезвления. Костромина была права. На все сто. Это не игра. И их поймали. Прижали к стенке. Но странное дело, эта стена казалась ей теперь не концом, а началом.
Она подошла к окну. На улице валил густой, слепой снег, заметая все следы, пути и вчерашние глупости. Заметал и их шаги к часовне, и смех, и детскую веру в безнаказанность. Но внутри, под слоем стыда, похмелья и унижения, тлела искра. Небольшая, но упрямая. Искра того самого спора о магии. И знания о разломе. И о том, что где-то за стеной, в такой же суровой коробке, высокий зануда в очках, возможно, уже считает свои теоретические модели и строит графики вероятностей.
— Не кончено, Луша, — тихо, но твёрдо сказала Пелагея, не оборачиваясь. — Это только первый акт закончился. А самое интересное, как говорят в театре, всегда во втором. Когда герои уже знают цену ошибкам.
Но Лукерья её уже не слушала. Она плакала в подушку, оплакивая своё будущие, так и не состоявшиеся балы, кавалеров и благопристойное замужество. А Пелагея смотрела в снежную мглу и чувствовала, как где-то в глубине её опустошённого естества, та самая «птица», оправившись от похмелья и стыда, медленно расправляет крылья. Готовясь к новому полёту. Куда более опасному, осознанному и, возможно, последнему.
Продолжение следует...