Заброшенная часовня Святого Варфоломея стояла на самом краю цивилизации, там, где Веретьевск уже сходил на нет, упираясь в хмурый, заиндевевший лес. Когда-то сюда ходили молиться о хорошем урожае и здоровье скота, но теперь лишь вороны да колючий ветер навещали её покосившиеся стены с осыпавшимися фресками, на которых лики святых слились в безразличные, бледные пятна. Это было идеальное место для того, чего нельзя было делать в принципе.
Девушки шли туда, закутавшись в свои тёмные, неакадемические платки, с сердцем, колотившимся от страха где-то в горле. Свистулька сработала безупречно: ответный, едва слышный, похожий на писк летучей мыши звук пришёл той же ночью. Время и место были назначены. Путь по задворкам, мимо спящих дровяных сараев и заледеневших огородов, казался полосой препятствий.
— Пелашка, а если это ловушка? — шептала Лукерья, цепляясь за руку подруги, пока они пробирались по сугробам, похожим на огромные застывшие белёсые волны. — Если это вовсе не студенты, а эти… бандиты с рынка? Или, того хуже, инспекция в штатском?
— Тогда мы свистнем и побежим в разные стороны, — с фальшивой, натянутой бодростью ответила Пелагея, хотя сама представляла себе жёлтые, голодные глаза Тихона, мерцающие в темноте часовни.
Но когда они, затаив дыхание и пригнувшись, заглянули внутрь через выбитое, зияющее чёрным провалом окно, то увидели не бандитов. А двух парней, фигуры которых заливал синеватым свет луны, пробившейся сквозь дырявую крышу. Один, рыжеватый и вертлявый, в потёртой гимнастёрке и ушанке, прыгал на месте, пытаясь согреться, и что-то без умолку болтал. Другой парень высокий, худой, в очках и строгом, но явно поношенном училищном мундире, стоял неподвижно, как колонна, скрестив руки на груди, и смотрел на дверь с выражением человека, который вот-вот пожалеет о своём решении и мысленно уже проклинает себя за него.
— Ну что, входим, пока не передумали, — выдохнула Лукерья и, отбросив сомнения, первой толкнула скрипучую, тяжёлую дверь, которая громко взвыла, как душа грешника.
Внутри пахло сыростью, мышиным помётом, тленом и… чем-то резким, спиртным, с примесью хвои. Рыжий парень вздрогнул и вытянулся по струнке, изображая встречу высоких делегаций на официальном приёме.
— Товарищи ведьмы! Добро пожаловать на нейтральную территорию! Я Василий, но можно по-простому, Васька. А это наш местный гений и зануда, Григорий. Не пугайтесь, он кусается только в полнолуние и когда неправильно склоняют латинские термины.
Григорий едва заметно кивнул, но не издал звука. Его холодный и оценивающий взгляд скользнул по Лукерье, а потом надолго задержался на Пелагее. В нём читалось не столько любопытство, сколько аналитический интерес. Как к необычному, потенциально опасному, требующему изучения явлению.
— Лукерья, — представилась та, с достоинством расправляя платок, будто это была мантия. — А это Пелагея. Та самая, с… патокой.
— О, легенда! — воскликнул Васька. — У нас об этом уже баллады слагают! «Как на рынке у лихих оборотней, силу девичьей ярости вспомни, и в сироп превратила их по колени!» Правда, Гриша говорит, что с точки зрения энергозатрат это крайне нерационально, но зато эффектно! Грандиозно! Театрально!
Григорий слегка поморщился, будто услышал фальшивую ноту в симфонии.
— Я говорил, что неконтролируемый выброс сырой энергии, даже с положительным намерением, ведёт к чудовищным потерям КПД и абсолютно непредсказуемым побочным эффектам. Но… да, эффектно. Как взрыв в лаборатории.
— Спасибо, — сухо, но с едва заметнлой улыбкой сказала Пелагея, чувствуя, как её «птица» насторожилась и встрепенулась при слове «сырая». — А контролируемый выброс ваших учебных программ ведёт только к скуке, занудству и уверенности, что мир втиснут в учебник?
Васька фыркнул, подавив смех. Григорий не смутился:
— К предсказуемости и безопасности. К чистоте эксперимента. Магия — это не фейерверк. Это инструмент. Точный, как хирургический скальпель. Холодный и безликий.
— А по-моему, это как раз как фейерверк! — вставила, почти выкрикнула Лукерья, стараясь разрядить обстановку. — Красиво, весело и… опасно, если неправильно обращаться. Но кто сказал, что скальпелем нельзя делать что-то, кроме операций?
Это было настолько неожиданно и метко, что даже Григорий выдал что-то вроде короткой, сухой усмешки.
— Теоретически… можно. Но это будет очень неудобно, неэффективно и противоречит изначальному назначению инструмента.
— Зато оригинально, — парировала Пелагея, ей уже нравился этот интеллектуальный поединок. Это было лучше, чем машинальное заучивание правил. Это было как вызов. — А магия, может, и не хочет быть просто инструментом? Может, она хочет быть… соавтором?
— Ладно, хватит вам ломать копья о высокие материи, — прервал дискутирующих, махнув рукой, Васька, доставая из-под полы запотевшую стеклянную поллитровку с мутноватой, маслянистой жидкостью. — Дипломатический протокол требует употребления амброзии. Знакомьтесь — «Слёзы Лешего». Самогон двойной перегонки, настоянный на ягодах-морозниках и щепотке пыльцы сон-травы. Гарантирует… э-э-э… расширение сознания и лёгкое ощущение полёта. Или покалывание в конечностях. Как повезёт. Но не смертельно, клянусь!
— Это же опасно и нерационально! — воскликнул Григорий. — Морозник в неправильной дозировке вызывает галлюцинации, а сон-трава…
— Рассчитано всё! — отмахнулся Васька, уже наливая жидкость, пахнущую аптекой и тайгой, в четыре жестяных кружки, появившихся из его карманов. — На четырёх человек, весом от пятидесяти до восьмидесяти килограммов. Я же не дурак. Ну, почти. За знакомство! За нарушение всех мыслимых правил!
Выпить из жестяной, холодной кружки в развалинах часовни какой-то сомнительной, пахнущей химией и магией жидкости было страшновато. Но отказ казался ещё страшнее: признанием своей трусости и принадлежности к тому скучному миру, от которого они бежали. Пелагея глотнула. На вкус это было похоже на смесь хвои, жжёного сахара и… и разряда электричества. По горлу прошла волна огня, а через минуту в висках застучал приятный, ритмичный пульс. «Птица» внутри слегка взъерошилась от неожиданности, а потом, кажется, устроилась поудобнее, согреваясь.
Разговор пошёл живее, свободнее, границы между «нами» и «ними» поплыли. Васька оказался кладезем сплетен и абсурда из мужского училища. Он поведал про преподавателя, который в свободное время колдует над идеальным пирогом с капустой, про тайную библиотеку с запрещёнными гримуарами в котельной, про дуэль на вениках в общежитии, закончившуюся эпидемией аллергии и всеобщим чихом на экзамене по защите от ментальных воздействий.
Лукерья, в свою очередь, с блеском и пафосом поведала историю про зелье, влюбившееся в Костромину, и про то, как директриса Звягинцева плакала, слушая её историю о сиротской доле и вымышленной тётке.
— Вы — гений социальной манипуляции, — с искренним, почтительным восхищением сказал ей Васька. — У нас такого искусства нет. Мы в основном грубим, шумим и пытаемся всё сломать лобовой атакой. А вы — тонкая работа. Ювелирная.
— Зато у вас есть подземный ход? — не удержавшись, перебила Пелагея, обращаясь к Григорию, который молча слушал, изредка поправляя очки.
Тот оторвался от созерцания своей почти полной кружки.
— Теоретически, да. Согласно старым, неполным планам, хранящимся в архиве под грифом «Недействительно». Но он замурован с обеих сторон после… инцидента. Примерно сорок лет назад.
— Мы читали дневник, — призналась, понизив голос, Лукерья. — Елены Преображенской.
В часовне на секунду повисло густое, звенящее молчание. Даже Васька притих, перестав жестикулировать.
— И что? — спросил Григорий, и в его голосе прозвучала острая, но чисто научная заинтересованность.
— И мы знаем ключ, — сказала Пелагея, глядя ему прямо в глаза сквозь стёкла очков. — «Под статуей Екатерины, когда луна в пятом доме». И мы знаем, что там была вечеринка. Шампанское. Танцы. И что потом всё кончилось плохо. Очень плохо.
Григорий вздохнул, снял очки, протёр их платком.
— Это не просто «плохо». По нашим рассекреченным, но не афишируемым данным, тогда попытались сбежать двое студентов. Не просто встретиться. Сбежать насовсем. Их магии, смешавшись в узком, замкнутом пространстве хода, создали нестабильный всплеск. И был далеко не взрыв, а… разлом. Достаточно масштабный разрыв в тканях реальности. Его еле запечатали, а ход крепко замуровали навсегда. С тех пор это табу. Одна из главных страшилок для первокурсников и головная боль для коменданта.
— Но разлом остался? — спросила Пелагея, и её голос прозвучал тише, но твёрже.
— Осталось нечто, — осторожно, подбирая слова, подтвердил Григорий. — Фоновые аномалии. Спонтанные выбросы чистой энергии. Наши физики-теоретики раз в десять лет пишут по нему диссертации, но подойти близко нельзя — опасно. Как к реактору без защиты.
— А если… — Пелагея задумалась, её «птица» внутри замерла, слушая, напрягшись. — А если не запечатывать, а… договориться? Не бороться с силой, а… найти с ней общий язык?
Григорий смотрел на неё, как на сумасшедшую или на гения, эту тонкую грань она пока не распознала.
— Договориться? С пространственно-временной аномалией, с клубком нестабильной энергии? Это не личность, Пелагея. Это явление. Стихия.
— Почему нет? — парировала она. — Вы же говорите, магия — это инструмент. А я говорю, она — личность. Или, по крайней мере, у неё есть характер. Свой норов. У моей так точно. И та, что в том проходе… разве она не показала характер? Взорвалась, когда её зажали, не поняли, попытались заставить течь по указке?
— Твоя сила исключение, подтверждающее правило, — парировал он, но уже без прежней железной уверенности. В его глазах вспыхнул аналитический, жадный огонёк. Сейчас он был похож на учёного, которому подсунули невероятную, безумную, но чертовски заманчивую гипотезу.
— Девицы, а может, не будем о грустном и безумном? — вклинился Васька, наливая вторую, уже меньшую дозу «Слёз Лешего». — Выпьем за то, чтобы наши директора никогда не узнали об этой встрече! И чтобы «Слёзы Лешего» не оказались нашими слезами утром в лазарете!
Они выпили. Холод окончательно отступил, часовня наполнилась смехом, спорами о пустяках, откровенными рассказами. Пелагея ловила на себе взгляд Григория и чувствовала, что их спор не закончен. Он только начался. И это было куда интереснее, чем любое зелье, лекция, и даже рынок, то и дело манивший к себе пёстрыми красками и разномастными ароматами.
Когда они, договорившись о новой встрече и усовершенствованном способе связи, уже расходились, кутаясь в одежду, Григорий на прощание сказал Пелагее, отведя её в сторону и понизив голос до шёпота:
— Ветрова… ваша идея. Она абсолютно абсурдна с точки зрения классической магической парадигмы. Но… я просчитаю модели. Возможные сценарии. Чисто теоретически. Без обязательств.
— А я попробую на практике, — так же тихо, но с вызовом ответила она. — Чисто эмпирически. Без гарантий.
Он покачал головой, но в углу его тонких, сжатых в линию губ дрогнуло что-то, очень отдалённо напоминающее улыбку. Или спазм от осознания грядущей головной боли.
Дорогой назад, под холодными, яркими и абсолютно безразличными звёздами, Лукерья спросила подругу:
— Ну что, как тебе наш Гриша-зануда? Понравился сухарь теоретик? — Её голос звенел от пережитого возбуждения.
— Он не зануда, — задумчиво и медленно ответила Пелагея. — Он… точный. Как часы на городской башне. Но, кажется, ему тоже надоело жить только по утверждённым правилам.
И её «птица», согретая кустарным самогоном, спором и одурманивающим воздухом свободы, тихо и соглашаясь, прошелестела крыльями внутри, будто говоря: «Договоримся. С аномалией, с ними, с миром. Обязательно договоримся».
Продолжение следует...