После истории с потолком в боевом зале за Пелагеей и Лукерьей установили негласный, но бдительный надзор. Вырваться в город стало в разы сложнее. Однако там, где не проходит грубая сила и прямое нарушение, всегда найдётся лазейка, пробитая хитростью, лестью и связями. И если Пелагея была воплощением первой, необузданной стихии, то Лукерья безусловная королева второго и третьего.
Через три дня после инцидента, во время «культурного выхода» в городскую библиотеку (под присмотром всё той же Марфуши), Лукерья совершила маленький, но блистательный подвиг социальной инженерии. Она так трогательно и подробно, с дрожью в голосе, описала Марфе Гавриловне свою мечту о настоящем веретьевском кружеве для будущего приданого (которого у неё, сироты, отроду не было), что та, вспомнив свою юность и упущенные возможности, прослезилась и махнула рукой: —Да сходите вы, родные, на рынок, к лавке Гаврилыча! У него сестра-кружевница! Только, ради бога, шибко не задерживайтесь, а то мне голову оторвут!
Так они снова очутились на «Колдовском», но на этот раз не как беглецы, а как узаконенные покупательницы с благословения надзорного. Лукерья вела себя как заправский разведчик в юбке с оборками: купила у грустной женщины два мотка кружева, искренне восхитилась узором, расспросила о здоровье сестры, а затем, будто невзначай, под конец, спросила:
— А нет ли у вас чего… для настроения? Знаете, чтобы веселее было на душе. Духи, что ли, какие… особенные. Не такие, как у всех.
Женщина посмотрела на них оценивающе, сверху вниз, задерживаясь на форменных платьях, потом кивнула вглубь рядов, туда, где сходились тени.
— Вам не ко мне. Вам к Гаврилычу. У него лавка «Разное на диво». Спросите «того, что для сердечного тепла». Он поймёт. Скажете что от Матрёны,что я вас с кружевного ряда к нему послала.
Лавка Гаврилыча была не лавкой, а скорее, большой, тёмной кладовкой, втиснутой между зловонным мясным лабазом и крикливой будкой с лотерейными билетами. В пыльной витрине были хаотично нагромождены забытые вещи: стеклянные шары с засушенными пауками внутри, пожелтевшие открытки с видами Кисловодска, ржавые ключи непонятного назначения, пучки засушенных трав, дешёвые броши в виде сов и кошек и какие-то мутные склянки без этикеток, навевающие мысли о ядах и приворотных зельях. Сам Гаврилыч, мужчина лет пятидесяти с лицом, напоминающим помятый, исписанный тайнописью пергамент, и вечно полуприкрытыми, заплывшими глазами, сидел на табуретке, курил самокрутку и, казалось, пребывал в состоянии глубокой медитации или легкого похмелья.
— Здравствуйте, — звонко сказала Лукерья, переступая порог. Воздух тут пах тремя нотами: ладаном, нафталином и старыми газетами. — Нам бы… того, что для сердечного тепла.
Гаврилыч медленно, с некоторым усилием, открыл один глаз, потом второй. Взгляд его был мутным.
— Для тепла, говоришь? — произнёс он сиплым, будто протёртым наждаком, голосом. — А откуда тепло-то брать будете? Из печки или из другого очага?
Лукерья не растерялась. Она вспомнила обрывки таинственных разговоров, подслушанные в столовой между старшекурсницами.
— Из очага, где куют булат и учат побеждать, — сказала она заученно, но с лёгкой дрожью, будто произнося пароль перед казнью.
Глаза Гаврилыча сузились до щелочек, в их глубине мелькнула искорка хитрого интереса. Он кивнул, почти незаметно, на грязную, когда-то синюю занавеску в глубине лавки.
— Проходи. Только одна. Вторая пусть на шухере постоит. Кричи, если что.
Пелагея осталась у входа, нервно поглядывая на улицу, где сновали подозрительные и не очень личности. Из-за занавески доносились приглушённые голоса, звук открываемой тяжёлой крышки сундука, шелест плотной бумаги. Через пять минут, показавшихся вечностью, Лукерья вышла, держа в руках небольшой, туго завёрнутый в коричневую, шершавую бумагу свёрток. На её щеках играл азартный румянец первооткрывателя.
— Договорились, — таинственно, едва шевеля губами, прошептала она. — Это им. А это нам.
Она сунула в потайной карман ридикюля свёрток, а Пелагее вручила маленький, тёплый на ощупь, почти живой камушек с дыркой — куриный бог.
— На, носи. Говорит, от сглаза. Особенно от нашего, академического, который сковывает и сушит душу.
Вернувшись в академию и укрывшись в самом дальнем углу сада, под раскидистой, заснеженной елью, хранившей молчание лучше любого сторожа, Лукерья развернула свёрток. Там лежали три предмета, каждый, ключ к иному измерению.
Первый: аккуратно сложенная вчетверо записка на плотной бумаге, с казённым, грозным штампом в углу: «Императорское Мужское Магическое Училище им. Георгия Победоносца. Отдел переписки. Секретно». В записке было всего две строчки, выведенные размашистым, мужским почерком:
«Привет из-за стены. Слышали про патоку. Геройски. Есть что обсудить. Готовы к обмену мнениями. При условии взаимной осторожности. Г. и В.»
Второй предмет: изящная с изысканным узором перьевая ручка с серебряным, отполированным до блеска пером.
— Это для ответа, — пояснила Лукерья, вращая её в пальцах. — Магическая. Пишешь, складываешь, говоришь шепотом заклинание оно тут на клочке приложено, и оно исчезает, а появляется у них. Раз в день можно. Сила маленькая, но на письмо хватит.
Третий предмет заставил Пелагею нервно и коротко рассмеяться. Это была маленькая глиняная свистулька в виде гордой, глуповатой птицы, вроде тетерева.
— А это что? Игрушка для отвода глаз?
— А это, — сказала Лукерья с важным видом, — система экстренной сигнализации. Если нужно встретиться или бежать — свистим в определённое время в окно, на рассвете или в полночь. Звук по магическим, тонким каналам дойдёт до такого же свистка у них. Гаврилыч, связной, роутер и буфер. Он передаёт посылки туда-сюда. За процент, конечно. И за нашу вечную признательность.
Пелагея взяла в руки свистульку, чувствуя её шероховатую, ребристую поверхность. Грубая, детская игрушка, а стала инструментом настоящего, взрослого заговора. В её груди ёкнул щекочущий нервы азарт.
— И что будем писать? — спросила она, уже представляя себе невидимых адресатов — «Г.» и «В.».
— Что? — Лукерья уже строчила что-то на обороте счётной книжки, придумывая и тут же зачёркивая фразы. — Для начала установим дипломатические отношения. Представимся официально. Потом… потом можно и про дневник написать. И про ход. Если они, конечно, не такие же трусливые, зашоренные ослы, как наше начальство.
Она закончила писать в черновике и аккуратно переписала текст на красивый листок, сложила его вчетверо, в маленький тугой квадратик, приложила к нему ручку и что-то быстро, нараспев прошептала. Бумага вспыхнула синим, холодным светом и исчезла без дыма, запаха и звука, словно её и не было.
— Всё, — театрально выдохнула Лукерья, пряча перо в потайной, зашитый карманчик юбки. — Послание ушло в неизвестность. Теперь ждём ответа. И, Пелашка, — она посмотрела на подругу серьёзно, почти строго, — молчок. Абсолютный. Ни Шелест, ни тем более Костроминой. Это наша тайна. Наш тайный клуб. Наше окно в другой мир.
Пелагея кивнула, сжимая в кулаке тёплый камушек-оберег. Она смотрела через высокий, тёмный забор, в сторону, где, как она теперь точно знала, находились неприступные стены мужского училища. Оттуда не доносилось ни звука, ни шёпота. Но теперь между ними была не стена, а незримая, натянутая нить. Нить, сплетённая из любопытства, дерзости, страха и жгучего желания узнать, что же там, на другой стороне разделения.
Ветер донёс с реки запах колкого льда и далёкого печного дыма. Было холодно, промозгло, а на щеках у обеих подруг горел румянец. Они стояли под ёлкой, две юные заговорщицы с детской свистулькой и волшебным пером, и весь абсурдный, строгий, напыщенный мир взрослых магов и их правил вдруг показался им хрупким карточным домиком, в фундамент которого они только что заложили первую мину.
Продолжение следует...