В ночь на 20 октября 1812 года две тысячи русских егерей и гренадер молча, без единого звука, подбирались к персидскому лагерю у Асландузского брода.
Тридцать тысяч персов спали, уверенные, что горстка оборванцев на другом берегу Аракса не осмелится и носу высунуть.
Тридцатилетний Генерал Котляревский шёл впереди колонны.
Через несколько часов лучшая армия Персии перестанет существовать, останутся трофейные пушки, да ещё наследник персидского престола, улепётывающий налегке за Аракс.
Село Ольховатка Харьковской губернии, 12 июня 1782 года. В семье приходского священника Степана Яковлевича Котляревского родился сын Пётр. Отец, человек скромного достатка, но с головой на плечах, при первой же возможности отдал мальчика в Харьковский духовный коллегиум и не прогадал: Петруша учился так, что преподаватели только руками разводили.
В десять лет мальчишка сидел уже в классе риторики, обгоняя сверстников (что само по себе неплохо для будущего генерала, хотя о генеральстве тогда и речи не шло).
Батюшка поглядывал на сына с тихой гордостью и видел его в рясе, при приходе да при матушке-попадье. Судьба, как это часто бывает, распорядилась иначе.
...Зима 1792-го выдалась лютая. Подполковник Иван Петрович Лазарев, ехавший по казённым делам вместе с харьковским наместником, угодил в такую метель, что о продолжении пути нечего было и думать. Занесённые снегом, путники повернули на колокольный звон, это десятилетний Петя Котляревский бил в колокола на сельской звоннице, чтобы заплутавшие в степи путники могли найти дорогу к храму.
По свидетельству графа Соллогуба, писавшего впоследствии биографию Котляревского, именно этот мальчишеский звон уберёг Лазарева от верной гибели в пурге.
Застряв в Ольховатке на неделю, подполковник присмотрелся к поповскому сыну и увидел в нём что-то, чего не разглядел бы штатский человек.
«Отдайте мне мальчика, - сказал он священнику, - я выведу его в люди».
Отец благословил сына и отпустил, но прежде заставил Лазарева поклясться, что тот будет Петру вместо родного отца.
Через год с лишним в Ольховатку заявился сержант из Кубанского егерского корпуса забрать мальчишку.
Так одиннадцатилетний семинарист, ещё недавно зубривший латынь и церковнославянскую грамматику, оказался в Моздоке.
Вот и подумайте, читатель, не случись той метели, не загони она Лазарева в глухое село, быть бы Петруше Котляревскому сельским батюшкой до скончания дней, а так бурсацкую риторику сменила тяжёлая армейская наука, духовные псалмы уступили место барабанной дроби, и через три года четырнадцатилетний сержант Котляревский уже карабкался на стены крепости Дербент в ходе Персидского похода.
Лазарев сдержал слово, да ещё с лихвой. Для осиротевшего бурсака он стал и отцом, и наставником. Он сам обучал его военной премудрости и истории, посвящал в дела, требовавшие доверия и ума.
В 1799-м Лазарев получил назначение шефом 17-го егерского полка с приказом идти в Грузию, и Котляревский, к тому моменту подпоручик и адъютант своего благодетеля, двинулся следом.
Тридцать шесть дней тянулся переход через Главный Кавказский хребет. В Тифлисе звонили колокола, палили пушки, а грузинский царь Георгий XII выехал навстречу русскому отряду за городские стены.
Семьи у Лазарева к тому времени не было, он схоронил и жену, и маленькую дочь, так что молодой Котляревский оставался единственной душой, которая была ему по-настоящему близка.
В 1803 году Лазарева вероломно убили. Вдовствующая царица Мариам, которую по приказу князя Цицианова вывозили в Россию, выхватила кинжал и заколола генерала прямо в своих покоях.
Котляревский, бывший при штабе адъютантом, одним из первых вбежал на шум и увидел наставника мёртвым. Ему был двадцать один год, и он остался на Кавказе один, без покровителя и связей, с одной только злой решимостью воевать.
В 1804 году при штурме крепости Гянджа штабс-капитан Котляревский полез на стены без лестницы и получил пулю в ногу. Унтер-офицер Богатырёв бросился его вытаскивать из боя, и тут же был сражён пулей в сердце.
А вынес раненого из-под огня молоденький офицер Михаил Воронцов, будущий наместник Кавказа. Так началась дружба, которая продлилась сорок восемь лет, до самой смерти Котляревского.
За Гянджу Пётр Степанович получил чин майора и орден.
Потом был поход Карягина, известная история, когда около пятисот русских егерей три недели отбивались от сорокатысячной армии Аббас-Мирзы.
Котляревский дрался там, получил ещё две раны и ещё два ордена.
В 1810-м с четырьмя сотнями солдат взял штурмом крепость Мигри, которую оборонял двухтысячный гарнизон, потеряв при этом семь человек убитыми (не опечатка, именно семь).
В декабре того же года ночным штурмом овладел турецкой крепостью Ахалкалаки, которую до него безуспешно штурмовал граф Гудович. Потери Котляревского при штурме составили тридцать человек.
Я полагаю, что даже в богатой на подвиги русской военной истории эти цифры выглядят неприлично красивыми.
В двадцать восемь лет Пётр Степанович получил чин генерал-майора, что стало рекордом для русской армии того времени.
«По всему Кавказу прогремело имя Котляревского», - писал военный историк Керсновский.
Солдаты звали его «генерал-метеор», а персы при одном упоминании его фамилии снимались с лагеря и уходили за Аракс, прихватив награбленное.
А потом наступил 1812 год, и не только на берегах Немана.
В то самое время, когда Россия сражалась с Наполеоном, персидский шах Фетх-Али рассудил, что лучшего случая ему не представится. Известие о сдаче Москвы окончательно развязало ему руки, и в Закавказье двинулась тридцатитысячная армия наследника престола Аббас-Мирзы.
Британская корона, формально союзная Петербургу по антинаполеоновской коалиции, снабдила персов тридцатью тысячами ружей, дюжиной свежих орудий, а заодно откомандировала в штаб Аббас-Мирзы трёх кадровых офицеров и около тридцати унтер-офицеров для обучения персидских батальонов (что, согласитесь, придаёт слову «союзники» весьма пикантный привкус).
Кавказским главнокомандующим в ту пору был генерал Ртищев, человек настолько осмотрительный, что осмотрительность его давно перешла в робость. Он тут же принялся договариваться с персами.
Из Петербурга требовали идти на уступки, лишь бы не открывать второй фронт. Аббас-Мирза, быстро смекнув, что русские готовы уступать, обнаглел в полной мере и потребовал, чтобы гарнизоны откатились за Терек.
Котляревский выходил из себя, ссора с Ртищевым зашла так далеко, что Пётр Степанович едва не подал в отставку, потому что он видел насквозь, что мирные переговоры для персов лишь способ тянуть время.
Дождавшись, когда Ртищев уедет в Тифлис, и выпросив у него право «действовать по обстоятельствам», Котляревский решился. Он стянул все наличные силы: два батальона егерей с гренадерами и шесть пушек. Всего 2221 человек, считая его самого.
С этой горсткой людей он собирался ударить по тридцатитысячной армии.
Перед маршем Пётр Степанович построил людей и сказал:
«Братцы! Нам должно идти за Аракс и разбить персиян. Их на одного десять, но каждый из вас стоит десяти, а чем более врагов, тем славнее победа. Идём, братцы, и разобьём!»
Строй молча переглянулся, а потом выдохнул негромкое «Ура!»
В тот же день Котляревский издал два приказа. Первый определял порядок действий в случае его гибели, второй был боевым распоряжением.
Колонна выступила налегке, ни шинелей, ни лишнего груза: по четыре дневных порции сухарей в ранце и всего сорок патронов на ствол при норме в шестьдесят.
На спуске к Араксу одна из шести пушек вместе с конной упряжкой сорвалась под обрыв и рухнула в воду. Егеря кинулись спасать, но Котляревский остановил их взмахом руки.
— Эх, братцы, - бросил он с усмешкой, коли станем крепко драться, то и пяти пушек за глаза хватит персиянам. Ну а если назад не воротимся, нам и шестая ни к чему.
Через броды и горные тропы отряд вёл карабахец Мурад-хан, человек, знавший в здешних ущельях каждый камень. Переправу устроили верстах в пятнадцати выше Асландузского брода, обогнув персидские посты стороной.
Ни один дозорный не поднял тревоги. Аббас-Мирза, полагавший, что жалкие две тысячи русских не посмеют сунуться через реку, и не думал беспокоиться о разведке.
Наследник персидского престола безмятежно спал.
На рассвете 19 октября Котляревский с ходу навалился на персидскую кавалерию правого берега и вышиб её с господствующей высоты. Пушки тут же втащили наверх и открыли огонь по пехоте. Аббас-Мирза бросил конницу в обход, но Котляревский разгадал замысел раньше и нанёс фланговый удар. К закату персидские порядки рассыпались.
Генерал, однако, понимал: дай противнику ночь на передышку и утром придётся начинать сначала.
К русским позициям привели группу солдат, вырвавшихся из персидского плена. Один из них, унтер-офицер, предложил обвести колонну с тыла, к участку, не прикрытому пушками.
— На пушки, братец, на пушки! - оборвал его Котляревский.
Когда стемнело, егеря поползли к персидскому стану, соблюдая тишину, а потом началась штыковая, поднялись крики и паника.
Тридцатитысячная армия, разбуженная посреди ночи штыками двух тысяч русских, побежала. Аббас-Мирза, как записал Потто, «удалился с двадцатью всадниками» (деликатная формулировка; если называть вещи своими именами, наследник персидского престола дал дёру верхом, бросив армию, лагерь и казну).
Трофеями победителей стали двенадцать английских орудий и тридцать шесть фальконетов, не считая припасов и знамён.
Цена победы для русских - 28 убитых и 99 раненых. Персидские потери, сосчитанные тут же на поле, перевалили за девять тысяч.
И вот тут случилась история, ради которой, признаюсь, я и взялся за этот рассказ.
Когда штабной офицер принёс генералу черновик донесения с цифрой потерь противника, Котляревский покачал головой.
«Напрасно писать девять тысяч, - сказал он. - Не поверят».
И велел написать тысячу двести. Вот и судите сами: когда правда настолько невероятна, что полководец вынужден преуменьшать собственную победу, чтобы начальство не решило, будто он приврал.
Через два месяца после Асландуза Котляревский двинулся на Ленкорань, последний персидский оплот в Закавказье. Крепость была мощная, укреплённая английскими инженерами, с четырёхтысячным гарнизоном.
У Котляревского было менее двух тысяч штыков. Коменданту Садых-хану Котляревский направил ультиматум: сдаться на почётных условиях. Ответ пришёл достойный: «Мы будем биться с вами до смерти за землю наших предков».
Как выяснится через несколько дней, Садых-хан не бросал слов на ветер.
Тридцатого декабря 1812 года войскам зачитали приказ.
«Отступления не будет. Нам должно взять крепость или всем умереть, зачем мы сюда присланы».
Вечером в лагере стало тихо, егеря обнимали друг друга, кто-то сел строчить письмо при свече.
В пять часов утра 31 декабря штурмовые колонны молча двинулись к стенам. Но гарнизон не спал, персы встретили атакующих убийственным огнём в упор. За первые минуты выбило почти весь офицерский состав. Подполковник Ушаков, водивший первую колонну, упал мёртвым, и его люди залегли во рву под стеной, прижатые свинцом к мёрзлой земле.
Котляревский, наблюдавший за штурмом, понял, что ещё секунда, и атака захлебнётся. Тут уж было не до правил, по которым генералу полагается оставаться в тылу.
Пётр Степанович спрыгнул в ров. Первая же пуля ударила ему в ногу. Зажимая ладонью разбитое колено, он поднялся над распростёртым телом Ушакова.
— Сюда, ко мне! - голос генерала перекрыл грохот ружей, рука указала на стену.
Егеря рванулись наверх. В этот миг две пули одна за другой попали Котляревскому в голову, генерал упал и больше не шевелился.
Однако атаку было уже не остановить. Солдаты, увидев, как падает их «генерал-метеор», озверели. Они карабкались на стены с такой яростью, что оборона рухнула. Садых-хан исполнил своё обещание, гарнизон бился насмерть и полёг целиком: 3737 убитых, и ни одного пленного.
Победа досталась страшной ценой: 341 русский солдат и офицер погибли, 609 получили раны - потери превысили половину отряда.
Котляревского обнаружили утром. Солдаты, узнав генерала, завыли в голос, а он вдруг поднял единственное уцелевшее веко и проговорил:
«Я умер, но всё слышу и уже догадался о победе вашей».
Потом егеря три сотни вёрст тащили его на себе по горным перевалам и промёрзшей степи. В Тифлисе к койке раненого пришёл Ртищев. Старик долго молчал, потом проговорил:
«Нарушил ты приказ мой, но хорошо что нарушил. За Аракс даю генерал-лейтенанта тебе, а за Ленкорань получишь Георгия второй степени».
Котляревский выжил, но в строй больше не вернулся.
В тридцать один год он стал инвалидом. Из ран на голове врачи на протяжении нескольких месяцев извлекали костные осколки, всего их набралось сорок. Пётр Степанович до конца дней хранил их в шкатулке.
С осени до весны Пётр Степанович не мог выйти из дома, потому что от любого дуновения холода незажившие раны отзывались невыносимой болью. Свежим воздухом он дышал лишь в тёплые месяцы.
Генерал успел обвенчаться, но жена скончалась в родах вместе с ребёнком, и жениться вторично Котляревский не стал.
В 1826-м, когда с Персией снова запахло порохом, Николай I вспомнил о единственном полководце, которого за Араксом боялись как огня. Государь возвёл Котляревского в полные генералы от инфантерии и предложил ему принять кавказские войска.
«Уверен, что одного лишь Имени Вашего достаточно будет, чтобы воодушевить войска», - говорилось в рескрипте.
Котляревский отказался.
Остаток жизни он доживал в Феодосии, на приморской даче. Дружил с Айвазовским, переписывался с Воронцовым и получал большую пенсию, которую почти всю раздавал солдатам-инвалидам, своим егерям и гренадерам, которые когда-то несли его на руках от Ленкорани.
В Октябре 1851-го Петр Степанович, шестидесяти девятилетний старик, покинул этот мир.
Незадолго до конца генерал велел достать шкатулку с осколками черепных костей и императорский рескрипт. Обе реликвии он отдал племяннице:
«Вот что было причиною, что я не мог служить до гроба Царю и Отечеству. Это вам останется на память обо мне».
Знамёна, отбитые его егерями при Асландузе и под стенами Ленкорани, определили в Казанский собор столицы, туда, где уже висели сто семь штандартов, взятых у наполеоновских маршалов.
А в Грузинском гренадерском полку, носившем имя Котляревского, завели обычай: каждый вечер на перекличке фельдфебель головной роты первого батальона выкрикивал:
«Генерал от инфантерии Пётр Степанович Котляревский!»
и правофланговый солдат отзывался за давно ушедшего:
«Покинул строй в 1851 году от сорока ран, полученных в сражениях за Царя и Отечество!»
Обычай держался до самого 1918-го, когда полк прекратил существование.