- Не надо на мужика бочку катить! Вот не надо! Не был он никаким абъюзером (слово-то какое дебильное)! Никогда он Машу не тиранил! Он её пальцем не тронул за всю жизнь!
В смысле, она говорила? Она наговорит! Враль ещё та! Наплетёт с три короба, слезу пустит, а вы, дураки, верите! Да Машка ваша обнаглела, дальше некуда! Абъюзер… Тьфу, придумали тоже… Абъюзер. Хренузер. Нормальный парень. Добрый. Мухи не обидит. Кого? Мишку? И что? По Мишке с трёх лет тюрьма плакала. Мишку с рождения надо было за решётку посадить от греха. Может, человеком стал бы. А так: ни стыда, ни совести, ни закона. Вечно цеплялся, вечно цеплялся… Вечно одно и то же: то бельё с веревки свистнет, то ларёк грабанёт… А Барсика помните? Ну, толстый такой, красивый, Егоровны с пятой квартиры? Помните? Он же его сожрал!
Кто? Мишка ваш любимый. Поймал и сожрал. Было, было, не делайте вид. И то, что Илюха вашему Мишке нос маленько поправил, так мало. Надо было ему голову оторвать! И сказать, что так и было!
Да, я такая! Я никогда не вру, я прямо в лицо всю правду говорю! Для меня все люди одинаковые, я хороших и плохих не выделяю! Потому и говорю вам прямо: если Машка ради своего блуда от Илюхи сбежала, то пускай катится себе, скатертью дорожка!
Катерина Егоровна нынче разошлась не на шутку. Её и так считали на редкость характерной женщиной: за словом в карман не лезла и, если надо, то и выражений не выбирала.
На очередном заседании дворовых бабулек, что устраивалось ежедневно в восемь тридцать утра у поселкового магазина «Продукты», рассматривался достаточно тривиальный в наше время случай. На повестке дня – развод супругов Дегтярёвых.
Мария Дегтярёва покинула Илью Дегтярёва с превеликим скандалом, раздутым на весь посёлок. Выяснилось, что в семье творился произвол на протяжении пяти лет! Илюха, как говорится, пил и бил. Маша терпела, терпела и не вытерпела. Вот, собрала вещи и укатила в город. Илья остался один, как перст.
И вот теперь местные старожилки сидят около магазина и полощут имя Ильи на всю Ивановскую. И какой он злодей, и как у него рука поднялась… Маша-то – тростиночка! Глазки, губки – куколка! А он здоровый бык!
К слову сказать: современных старушек старушками назвать язык не повернется. Всё-таки условия жизни иные, чем тридцать, сорок, пятьдесят лет назад. Все модные, почти все при макияже, бабок в платках по брови нет. Все умеют обращаться с гаджетами и на «собраниях» отключают телефоны, дабы не отвлекаться от тем дня. Да, собрания устраиваются до сих пор, потому что хочется общаться вживую, глаза в глаза. Вот и общаются здесь, возле лавочки у магазина. Все лучше, чем у телевизора в одиночку торчать.
А за Илью – обидно.
Потому и взвилась Катерина Егоровна, соседка Дегтярёвых. Общая лестничная клетка, дверь в дверь. Лоджии – вот так, рядышком! С кухни Дегтярёвых все слышно! Ей ли не знать ситуацию изнутри?
Илья – офицер, служит в части, расположенной в километре от посёлка. Служит исправно, находится на хорошем счету у руководства, плюс – отличные перспективы на будущее, тем более, часть спокойная и город не так уж и далеко. В общем, не Тьмутаракань в таёжных лесах.
Илью направили сюда по службе. О такой части только мечтать! Природа вокруг замечательная, почти курортная зона, а вся инфраструктура есть, и город – рядышком! И квартира прекрасная! Светлая, просторная, лоджия – хоть на велосипеде катайся, и вид на парковую зону с круглым, как чаша, прудом.
Катерина Егоровна всю жизнь в этом доме прожила, уж и детки разлетелись, и супруг ушёл в иной мир…
И вот поселились напротив новые соседи. Молоденькие, хорошенькие. Дверь в дверь, кухня к кухне через стеночку, лоджия к лоджии, и, пардон, туалет к туалету.
Егоровна столько лет с Петровыми, пока не съехали, жила, с молодости. Никогда не стеснялась их, считай, родные люди, чего тут такого, не статуи. А тут прям застеснялась, лишний раз на унитаз не садилась, боялась смутить. Скажут: пер*уха старая, расселась.
А вот их жизнь слышала. Да не в тот смысле. В другом: разговоры, споры… А потом и ссоры.
Для Маши были созданы все условия: приличное жилье, природа замечательная, а если скучно – так никто её на привязи не держал, можно было на все выходные смотаться в город, к родителям, в музеи, магазины, в эти бары-рестораны-клубы, к подружкам своим ненаглядным.
Какие бары, вы скажете? Мужняя жена! Ну… Сейчас такая странная жизнь пошла: молодые уверены, что их свободы не должны чем-то ограничиваться. Мол, супруги не обязаны растворяться в друг друге, мол, это стирает личность, и тогда начинается абъюз с одной из супружеских сторон, и всё такое прочее, что разрушает брак на корню.
Илья Машку свою крепко любил. Вот и отпускал её в город. А как не отпустишь: у жены лицо кислое, разговаривать она не желает, обед готовить не хочет, сидит весь вечер в пижаме и в телефоне копается. Детей заводить ей, понимаешь, рано. Взрослеть и хоть как-то умному мужу соответствовать – лень. Вся такая девочка, девочка, вся такая воздушная и лёгкая… А на кухне грязища разведена, ступить некуда!
А съездит в «цивилизацию» - потом летает, порхает, с мужем ласковая, с людьми приветливая, и в доме чистота, и ужин на столе. Месяцок поживут хорошо. А потом опять – хочу к маме и папе, хочу в город.
- Машик, на выходных вместе поедем, что ты? – Илья ласково обнимает жену.
- Ой… опять… опять по струнке, под присмотром… Под конвоем… Надоело! Должна же быть у меня хоть какая-то отдушина!
Она страдает, как страдает красивая птичка в тесной клетке, ещё немного, и она раскроет клювик и завалится на бок мёртвой. Илья так явственно представляет поникшее золото оперения и скорбно поджатые птичьи лапки, что ему становится до слез жаль свою маленькую пташку. Ну, право, что такого, если птичка вылетит ненадолго полетать. Ведь она всегда возвращается домой!
Никто не знает о страданьях Ильи в отсутствие милой птички Машеньки. Сам себе Илья напоминает кудлатого пса, которого выбросили под дождь в склизком ноябре. Нет у собаки тёплого дома, даже будки нет. Весь продрогший, в тоске и безызвестности, пес жалобно поскуливает и смотрит на небо слезящимися больными глазами, он поднял одну лапу в просящем собачьем жесте и ничегошеньки не может поделать со своей тоской.
Илья думает, что он совсем один на белом свете, и никому до него нет дела. Да и было бы - офицерам ныть и выть на луну не положено по уставу. Любить жену не возбраняется, но любить ВОТ ТАК - нельзя. Жена - не Родина. А он раскис. Стыдоба! Да взял бы ремешок, да к-а-а-а-а-к...
Катерина Егоровна страдает вместе с Ильей, чувствуя через стенку его боль. Такой милый, такой хороший мальчик, такой чистый и добрый... Почему вас не бережет Господь, таких чистых и добрых мальчиков, почему именно вас кидает в самые кровавые войны? А если удаётся до поры до времени избежать войны, так вас, родимых, ожидают тяжкие испытания в родном тылу. От близкого человека, жены.
«Да прилепится жена к мужу своему» - говорится в Писании. А что делать, если она «не лепится». К кому угодно липнет, как короста, и не желает видеть, как страдает муж. Это так пошло нынче - любить мужа. Неромантично.
И почему он, такой ладный, такой хозяйственный и спокойный, нацеленный на семью, заточенный под семейный уклад, добрый муж и прекрасный отец в будущем, не нужен Маше? Что в нём не так? Какой изъян?
Катерина Егоровна густо краснела - блудливый, любопытный бес заворачивал свою версию, о которой думать без отвращения невозможно! Никакой в постели? Оказывается, нынче - это главная составляющая счастья?
- Н-е-е-е-т, не ври сама себе! В молодости, поди, переживала?
Катерина Егоровна с огорчением отмахивалась от некстати появившегося в её разумной голове беса. Ей никогда не нравились скабрёзные разговоры и разговорчики в посёлке, будто гады, с наглостью заползавшие в постели жителей. Екатерине Егоровне казалось, что сплетникам на такую тему просто нечем больше жить. И с такими похабниками не стоит даже разговаривать, даже тогда, когда стало можно разговаривать обо всем!
Да. Она и сама пострадала. И скрывать не желает, как! Она всегда говорила только правду, неудобную, прямую правду. Да! Было дело, когда лично поймала любимого мужа с блудной Нинкой из шестого дома. Парочка уединилась в сараюшке на Катином огороде. Катя, тогда еще совсем молодая, и знать не знала, и ведать не ведала, что ТАК вот можно - как поганые животные, впопыхах, среди виды видавших грабель и лопат!
Она и не ловила никого - под вечер, захватив ребятишек, отправилась поливать капусту и огурцы. Подошла к сараюшке, услышав там непонятную возню. Предостерегающим жестом предупредила детей - стоять! И ладонью так, от себя - марш отсюда! Быстро! Порскнули, как воробьи - слово матери закон!
А там... Любимый, единственный Коля. Николай. С Нинкой... Потные. Мокрые. Пыхтят и не слышат никого и ничего... Господи, и почему ты в тот миг не закрыл Кате глаза пеленой? Почему не пожалел?
Не выдержала, огрела Колю по башке тяжёлой лейкой, тыщу раз паянной-перепаянной, матушкино наследство, зато вместительной и надёжной. Тот на три метра подскочил, глаза бешеные и тоскливые. Катя тогда развернулась по-солдатски, и домой - бегом.
Не хотела говорить, почему на развод подала. Никому. Никогда. Так ведь разве в поселке что скроешь? Всем интересно, у всех глаза горят. Комедия! Эротическая. Весело! А у Кати сердце вдрызг!
Колька в ногах валялся, обнимал эти Катины неуклюжие, крепкие ноги, целовал круглые колени, плакал, каялся, божился. Коле тоже было плохо - разве Катерина не видела, как мается, как страдает? Нинка по крысячьи затырилась где-то, затихарилась, знала, что тяжела Катина рука. Но разве Егоровне до неё, поблуды, дело было? Семья рушится, словно песчаный замок, когда на него волна морская налегает (на курорте видела), дети притихшие чуют беду, следом, как котятки, шаг в шаг ходят. У Коли в глазах боль такая, будто его заживо в масле кипятят и велят помалкивать.
- А ты сама виновата! - корили подружки на работе. - Мужику надобно разнообразие. А ты на себя посмотри? Колода!
И так обидно было слушать такие слова: кто колода? Она - колода? Да она сроду на улицу неумытой, начёсанной не выходила! Да она всегда на все пуговички застегнута. Двое мальчишек в семье - вы что?
- А надо пеньюар. Почему за Нинкой этой толпы бегают? У нее пеньюар! И на смелые эксперименты Нинка всегда согласная!
К горлу Катерины подкатывала кислая тошнота. Эксперименты... Пеньюар... В грязи, в паскудстве, как собака, как свинья... К чёрту такие эксперименты! К чёрту её, паршивку, мерзавку!
- А она при чем? Ты себе претензии предъявляй. Это до какой ты степени собственного мужа довела своим поведением, что он на Нинку бросился, аки зверь лесной! Никакой грамотности. Он что, святой? Мужика одними корками кормить нельзя - затоскует, и на пирожные поглядывать начнёт!
Пирожное? Нинка?
Да разве в этом дело? Кается Николай. Кается, что тут непонятного. Мама так и жужжит под ухом: - Прости, да прости! А коли простишь - забудь! Такого отца, как Коля, ты своим ребятишкам вовек не найдешь! А одной маяться - тоже грех! Дитям батька нужОн! Слышь, Катя? Слышь, чё говорю?
И как ей объяснить, что нельзя, невозможно теперь с мужем не то, что постель делить, но и тарелку! Квартиру! Жизнь!!!
- Прости! Он офицер! Ему нельзя духом падать! Дети, Катерина! Дети - заруби себе на носу!
Мать знала, что говорила. Уж Катин батюшка по всем статьям удался: и пивец, и певец, и на дуде игрец! И на кухне - первый молодец. Мать из синяков не вылезала. Зубы выбиты, два ребра сломаны, на руке мизинца нет. Папенька развлекался по пьяной лавочке.
- Бей бабу молотом, будет баба золотом!
Ы-ы-ы-ых, руки чешутся. Он, когда по синьке околел в сугробе, герой картонных баталий с бабой и ребятишками - так эти ребятишки рыдали взахлеб! И Катя рыдала, и Митя младшенький рыдал, и Светочка рыдала, слезки по щёчкам размазывала, мусенька, самая крошечка в семье была...
Все вокруг умиляются, особенно родственники папаши, издалека приехавшие: вот, мол, какой человек был, что детки так убиваются. Один протянул Кате конфетку, по волосам ласковой рукой провёл: жалко папку?
- Неа, - сказала тогда Катя, - жалко, что он на морозе подох, а не мы его с Митькой убили!
Взглянула на мусеньку Светочку, той больше всех доставалось. Её, бедную, папаша просто ненавидел, беленькую, голубоглазую. Считал, что её мамка в подоле притащила от другого «кобеля». Все стращал, что утопит или в печку кинет. Один раз, когда пьяный домой явился, схватил мусеньку и давай раскачивать её перед печкой, мол, сейчас её прямо в огонь швырнёт!
Ор стоял дичайший! Митька впервые на отца бросился, тот так его пинком отшвырнул, что парень по стеночке сполз. Светонька с той поры немая. Мать тогда прибежала с фермы, ухват схватила, да как долбанула папаше по башке. Тот на неё свиньёй попер, так хорошо, что от Светочки отвлёкся, бросил!
Вот тогда Митя поклялся, что убьёт отца. Трясся и клялся, трясся и клялся.
Уберег Господь от греха - заморозил изверга. Легкую смерть приготовил для него.
- Гори в аду, фашист! - мать так прилюдно, при всех сказала и на свежую могилу плюнула.
Потому и любила Николая, родных детей так не любят, как она зятя. Главная его заступница. И была права. Катерина простила мужа. Жили потом спокойно. Она не разу Нинку Коле не припомнила, как бы ни ругались, как бы ни лаялись порой (жизнь долгая, не всё миловаться да стихи под луной читать).
И потому сейчас Катерине Егоровне было жалко Илью. Такой мужик... А деток нет. Машке пока не хочется. Да и не захочется теперь детишек от Ильи. Почему? Всяко разно бывает, а вдруг?
Потому и правду Катерина Егоровна совсем случайно узнала. Балконы рядом. По случаю летней жары у Егоровны дверь балконная нараспашку. Сама сидела себе на кухне, возилась с цветами - больно любила это дело. Рука у Егоровны с годами лёгкости не потеряла, и растения это чуяли, потому и были на редкость здоровыми да мясистыми.
Автор рассказа: Анна Лебедева