Начало. Октябрь 1986 года
Октябрь в Глинянке выдался холодным и дождливым.
Катя уже привыкла к тому, что по утрам в комнате стоит такой холод, что из-под одеяла не хочется вылезать. Привыкла к тому, что печку надо топить дважды в день, что вода в ведре замерзает за ночь, что за окном неделями может быть серо и сыро. Привыкла к деревенской жизни, к школе, к детям, к постоянному запаху полыни, который, казалось, пропитал всё вокруг.
Но к одному она не могла привыкнуть — к той боли, что приходила из-за леса.
Она чувствовала её каждый вечер. Особенно в сумерках, когда лес на горизонте чернел, а в небе загорались первые звёзды. Боль накатывала волнами, и Катя научилась с ней жить — закрываться, как учила Клавдия, не пускать глубоко. Но полностью отгородиться не получалось. Иногда она ловила себя на том, что прислушивается, пытается уловить среди этого чёрного потока что-то одно — его боль. Того самого Алексея из сна.
— Ты опять за своим смотришь? — спросила как-то Клавдия, застав Катю на крыльце в сумерках.
— Не за своим, — тихо ответила Катя. — За тем, который из сна.
— Не думай о нём, — резко сказала Клавдия. — Не надо. Он тебе не пара. Он почти мёртвый.
— А если я могу ему помочь?
— Чем? — старуха усмехнулась. — Силой своей? Так она тебе самой нужна. Себя беречь надо, а не чужих спасать.
Катя промолчала. Она и сама не понимала, почему этот незнакомый человек так важен для неё. Но чувство не уходило.
В середине октября по деревне разнёсся слух: в субботу в клубе будут танцы.
— Привезут гармониста из района, — тараторила тётя Рая, забежав к Кате. — И магнитофон обещали! С пластинками! Ты обязательно приходи, девка, развейся, а то всё одна да одна.
Катя хотела отказаться, но тётя Рая смотрела так настойчиво, что пришлось согласиться.
В субботу вечером она надела единственное приличное платье — тёмно-синее, шерстяное, которое купила ещё в институте на стипендию. Распустила волосы, чуть подвела глаза. Посмотрела на себя в мутное зеркало — вроде ничего, можно и на люди выйти.
Клуб находился в центре деревни — длинное деревянное здание с облупившейся краской и вывеской «Дом культуры». Внутри уже играла музыка, слышался смех, топот ног. Катя вошла, и её сразу обдало запахом духов, табака и чего-то ещё, давно забытого — праздника.
Народу было много. Местные девчата в лучших нарядах, парни в пиджаках, женщины постарше сидели вдоль стен. В углу на стульях расположились музыканты — пожилой гармонист и парень с магнитофоном, из которого лились «Мираж» и «Ласковый май».
Катя присела на свободный стул у стены, огляделась. И вдруг сердце её пропустило удар.
В другом конце зала, прислонившись спиной к стене, стоял ОН.
Высокий, худой, в военной форме без погон. Светлые волосы, очень бледное лицо, запавшие глаза. Он не танцевал, не разговаривал, просто стоял и смотрел куда-то в одну точку. Мимо него проходили люди, кто-то задевал, но он не реагировал.
Катя узнала его сразу. Тот самый взгляд, то самое лицо из сна.
— Кто это? — спросила она у сидевшей рядом девушки.
— А, это из городка, — махнула та рукой. — Военный. Их иногда отпускают, если хорошо себя ведут. Только он странный какой-то. Ни с кем не общается, не танцует. Стоит как памятник.
— Как его зовут?
— Лейтенант какой-то. Кажется, Алексей. Говорят, из Чернобыля. Того… ликвидатор.
Катя смотрела на него, и ей казалось, что воздух между ними становится плотным, почти осязаемым. Она чувствовала его — так же, как чувствовала ту боль из-за леса. Только теперь это было рядом, в двух шагах.
Музыка играла, пары кружились, а Катя не могла отвести взгляд. И вдруг он поднял голову и посмотрел прямо на неё.
На одно мгновение их глаза встретились. Кате показалось, что мир замер. А потом он отвернулся и направился к выходу.
— Подождите! — вырвалось у Кати.
Она вскочила и побежала за ним, лавируя между танцующими парами, не обращая внимания на удивлённые взгляды.
На крыльце было холодно. Алексей стоял, опершись о перила, и смотрел на звёзды. В свете луны его лицо казалось ещё бледнее.
— Зачем вы ушли? — спросила Катя, запыхавшись.
Он медленно повернулся. Вблизи он оказался ещё моложе — лет двадцать семь, не больше. Но глаза… такие глаза бывают у стариков, которые много видели и ничего уже не ждут.
— А зачем мне там быть? — спросил он глухо. — Я не умею танцевать. И не хочу.
— Можно просто посидеть, послушать музыку.
— Я не слышу музыку, — ответил он. — Я вообще ничего не слышу уже. Только шум в ушах.
Катя шагнула ближе.
— Вы из Чернобыля? — спросила она тихо.
Он усмехнулся — горько, безрадостно.
— Догадливая. А ты кто?
— Я Катя. Учительница. Недавно приехала.
— Учительница, — повторил он. — Молодая. Зачем тебе здесь? В этой глуши?
— Распределение.
— Плохо тебе здесь? — спросил он, и в голосе его вдруг мелькнуло что-то похожее на интерес.
— Не знаю, — честно ответила Катя. — Привыкаю. А вам?
— Мне? — он снова усмехнулся. — Мне уже всё равно. Мне, девушка, жить осталось недолго. Так что не важно, где.
— Почему вы так говорите?
— Потому что знаю. Врачи сказали. Лучевая. Сердце уже не то. Год, может, два. А может, и меньше.
Катя почувствовала, как к горлу подкатывает ком. Она не имела права чувствовать чужую боль, но она чувствовала. Каждое его слово отзывалось внутри неё острой занозой.
— Вы… вы не боитесь? — спросила она.
— Боюсь, — сказал он просто. — Только не смерти. Я её уже столько раз видел, что привык. Боюсь другого — что так и не успею ничего. Не успею пожить. Не успею полюбить. Не успею почувствовать, что я живой.
Он посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом.
— Иди в клуб, учительница. Танцуй. Живи. А мне пора.
Он развернулся и пошёл в темноту, к лесу.
Катя смотрела ему вслед и не могла пошевелиться. Внутри всё дрожало. Она хотела окликнуть его, побежать за ним, сказать что-то важное. Но что? Что она, чужая девчонка, может сказать человеку, который смотрел в лицо смерти?
Она вернулась в клуб, но музыка больше не играла. Люди расходились. Катя побрела домой, не замечая холода, не чувствуя дороги.
Ночью она не спала. Лежала, смотрела в потолок и думала о нём. О его глазах, о его голосе, о том, как он сказал «не успею полюбить». И внутри рождалось что-то странное, незнакомое. То ли жалость, то ли нежность, то ли что-то большее, для чего она ещё не знала названия.
Утром она пошла к Клавдии.
— Я видела его, — сказала она с порога. — Того, из сна. Его зовут Алексей. Он офицер.
Клавдия долго молчала, помешивая травы в котелке.
— Видела, значит, — сказала она наконец. — И что?
— Он… он умирает, Клавдия. Говорит, год-два остался.
— Многие там умирают. Ты не первая, кто его жалеет.
— Я не жалею, — Катя покачала головой. — Я… не знаю. Он сказал, что боится не успеть пожить. Не успеть полюбить.
— А ты здесь при чём? — Клавдия посмотрела на неё остро.
Катя не знала, что ответить. Она и сама не понимала.
Через три дня по деревне разнёсся новый слух: того офицера, что был на танцах, увезли в госпиталь. Сердце, сказали.
Катя услышала это от тёти Раи и почувствовала, как земля уходит из-под ног.
— Когда? — спросила она. — Когда увезли?
— Да сегодня утром. Говорят, совсем плох. Врачи из городка приезжали, забрали.
Катя не помнила, как дошла до дома. В голове билась одна мысль: он там, один, и умирает. А она ничего не может сделать.
— Можешь, — вдруг сказал внутренний голос. — Ты можешь пойти туда.
Это было безумие. Военный городок — запретная зона, туда просто так не пускают. Но Катя уже приняла решение.
Она собрала узелок с травами — теми, что дала Клавдия для сердца и для успокоения. Надела тёплую кофту, сапоги. И, не сказав никому ни слова, пошла к лесу.
Тропинка, ведущая к городку, была ей уже знакома. Катя шла быстро, почти бежала, не чувствуя усталости. Ветки хлестали по лицу, ноги вязли в грязи, но она не останавливалась.
Когда лес кончился, она увидела городок. В сером свете дня он выглядел ещё мрачнее, чем в сумерках. Забор, вышка, КПП с будкой.
Катя подошла к воротам. Сердце колотилось где-то в горле.
— Стоять! — из будки вышел солдат с автоматом. — Вы куда?
— Мне нужен Алексей, — выдохнула Катя. — Лейтенант. Его сегодня увезли. Я… я сестра.
Солдат смотрел на неё недоверчиво.
— Документы есть?
— Я из деревни, — Катя лихорадочно искала, что сказать. — Я травница. Клавдия меня послала. Она лечит ваших. Спросите любого — знают.
Солдат помялся, потом куда-то позвонил по рации. Катя стояла ни жива ни мертва.
— Проходите, — сказал он наконец. — Госпиталь в третьем корпусе. Только быстро.
Катя рванула в городок.
Госпиталь оказался трёхэтажным зданием из красного кирпича. Внутри пахло лекарствами, хлоркой и чем-то ещё — чем пахнет там, где люди долго болеют.
— Вам к кому? — спросила пожилая медсестра.
— К Алексею. Лейтенант… фамилии не знаю.
Медсестра посмотрела на неё с подозрением.
— Родственница?
— Да, — твёрдо сказала Катя. — Сестра.
— Второй этаж, шестая палата. Только он сейчас в тяжёлом состоянии, может не узнать.
Катя взбежала по лестнице. В коридоре второго этажа было тихо. Она нашла шестую палату, толкнула дверь.
Он лежал на койке у окна, бледный, с капельницей в руке. Глаза закрыты, лицо белое, как простыня. Рядом на тумбочке стояла кружка с водой и таблетки.
Катя подошла, села на стул. Взяла его руку — холодную, безжизненную. И вдруг почувствовала.
Боль. Страшную, чёрную, разрывающую. Она шла от него волнами, и Катя едва не задохнулась. Сердце забилось часто-часто, перед глазами поплыло.
— Я заберу, — прошептала она. — Я заберу твою боль.
И она начала забирать.
Конец третьей части.
Дорогие читатели!
Если история Кати и Алексея задела вас за живое — подпишитесь на канал «Жизнь как на ладони», чтобы не пропустить продолжение. В четвёртой части Катя поймёт, что цена её дара может быть слишком высокой.
Жмите «Подписаться», чтобы оставаться с героями!
А вы когда-нибудь принимали решение, которое все вокруг считали безумным, но вы не могли иначе? Расскажите в комментариях — я читаю каждую историю. ❤️