Август 1986 года
Автобус трясло так, что Катя уже час не могла понять, где у неё заканчиваются руки и начинаются внутренности. Ржавый «пазик» подпрыгивал на ухабах, скрипел всеми своими старыми суставами и, кажется, жил собственной жизнью. В салоне пахло бензином, подгоревшими пирожками и ещё чем-то неуловимо деревенским — то ли сеном, то ли коровами, то ли просто бескрайними полями, которые тянулись за окном.
Катя прижималась лбом к холодному стеклу и смотрела, как мелькают берёзы, редкие деревеньки, покосившиеся избы. Небо здесь было огромным — выцветшим от августовской жары, таким, какого в городе не бывает. Там небо всегда зажато между домами, нарезано на квадраты окон, припорошено заводской гарью. А здесь — бескрайняя синева, от которой даже становилось немного страшно.
— Девушка, вы до конечной? — спросил водитель, лысый мужик с прокуренными усами, даже не оборачиваясь.
— До Глинянки, — ответила Катя.
— Ну, считайте, до конечной. Дальше только пешком или на тракторе.
Он хмыкнул чему-то своему, а Катя снова уставилась в окно. Глинянка. Название звучало как приговор. Когда она получала распределение в институте, ей обещали «сельскую местность с развитой инфраструктурой». Развитая инфраструктура оказалась автобусом три раза в неделю, магазином с пустыми полками и клубом, который, по слухам, стоял заколоченным уже года три.
— Повезло, — сказала тогда её соседка по общежитию Зинка, узнав о распределении. — В Глинянку, говорят, даже комсомольские бригады не засылают — боятся, что пропадут.
Катя не плакала. Она вообще редко плакала — мать научила держать всё в себе. «Слезами горю не поможешь, Катька. Терпи, казак, атаманом будешь». Вот она и терпела. Окончила пединститут, взяла распределение в глушь, потому что обещали дать комнату в общежитии. В городе комнаты не было, а возвращаться в свою деревню, откуда еле выбралась, казалось ещё страшнее.
Автобус затормозил так резко, что Катя стукнулась лбом о сиденье впереди.
— Приехали, красавица, — объявил водитель. — Выгружайтесь.
Она вышла на пыльную дорогу, и первое, что её встретило, — запах. Пахло полынью, нагретой землёй и чем-то ещё, смутно знакомым, забытым с детства. Так пахло в её собственной деревне, откуда она уехала восемь лет назад поступать в институт. Так пахло домом. Тем самым домом, в который она поклялась себе не возвращаться.
Вокруг ни души. Пара деревянных домов с резными наличниками, покосившийся забор, колодец с журавлём и бескрайнее поле за всем этим. Катя оглянулась в поисках автобуса, но он уже уполз обратно, оставляя за собой шлейф пыли. И тишина. Такая густая, что звон в ушах казался оглушительным.
— Ты, что ль, училка новая?
Катя вздрогнула и обернулась. На лавочке у ближайшего дома сидела старуха в чёрном платке и смотрела на неё так, будто видела насквозь. Глаза у старухи были светлые, почти белые, и от этого взгляда по коже побежали мурашки.
— Я, — ответила Катя. — Екатерина Васильевна. А вы…
— Клавдия я, — перебила старуха. — Живу вон там, через два дома. А ты иди прямо, до сельсовета, там тебе комнату покажут. Иди, иди, чего встала?
Катя послушно двинулась по дороге, но через несколько шагов обернулась. Старуха всё так же сидела на лавочке и смотрела ей вслед. И во взгляде этом было что-то такое, от чего хотелось бежать без оглядки. Но бежать было некуда.
— Дура старая, — прошептала Катя, успокаивая себя. — Все тут сумасшедшие.
Сельсовет оказался длинным одноэтажным зданием с облупившейся краской и табличкой «Глинянский сельский совет». Катя толкнула дверь, вошла. Внутри пахло бумагой, пылью и казённым чаем.
— Вы к кому? — спросила женщина за столом, полная, с высокой причёской, которая выглядела так, будто её лакировали раз и навсегда лет десять назад.
— Я новая учительница, — сказала Катя. — Екатерина Васильевна. Мне комнату обещали.
— А-а, — женщина оживилась. — Слышала, слышала. Меня тётей Раей зовите. Пойдём, покажу.
Комната оказалась в старом доме на краю деревни. Маленькая, с одним окном, выходящим в поле, с железной кроватью, застеленной солдатским одеялом, и с печкой, которая, судя по виду, не топилась уже лет сто. На стенах — выцветшие обои в цветочек, на полу — крашеные доски, местами стёртые до дыр.
— Жильцы, что до тебя были, не жаловались, — сказала тётя Рая, почему-то глядя в сторону.
— А кто был до меня? — спросила Катя.
— Да никто, — быстро ответила тётя Рая. — В общем, обживайся. Магазин вон там, клуб — через дорогу, но он пока не работает. Школа — в конце улицы. Если что, я рядом.
Она ушла, а Катя осталась одна. Среди этих стен, в этой глуши, с этим странным запахом полыни, который лез в каждую щель. Она села на кровать, пружины жалобно скрипнули. И вдруг почувствовала, как к глазам подступают слёзы. Не от жалости к себе, нет. От всего сразу. От этой бескрайней пустоты, от этого запаха, от этого взгляда странной старухи. От того, что она здесь совершенно одна.
— Не плачь, — сказала она себе вслух. — Терпи, казак. Атаманом будешь.
Первая неделя пролетела в хлопотах. Катя мыла окна, скребла полы, белила печку. В сельском магазине купила занавески — единственные, какие были, в крупный красный горох. Они выглядели чужеродно в этой обшарпанной комнате, но Кате нравились. Хоть что-то своё.
Она познакомилась с соседями — пожилой парой, дедом Петей и бабой Нюрой, которые держали корову и коз и постоянно пытались её накормить. Узнала, что клуб действительно не работает уже три года, но «когда Любка приезжает, она поёт, так все собираются у неё во дворе». Любка оказалась дочерью деда Пети, которая уехала в город и стала «чуть ли не артисткой».
А старуху Клавдию она видела несколько раз. Та сидела на своей лавочке, смотрела вслед и молчала. Иногда кивала, иногда просто провожала взглядом. Катя старалась проходить мимо быстро, не глядя в её сторону.
Но на седьмой день старуха сама подошла к ней.
— Травы собирать умеешь? — спросила она без приветствия.
— Не умею, — растерялась Катя.
— А надо, — сказала Клавдия. — Приходи завтра утром. Научу.
И ушла, не дожидаясь ответа.
Катя хотела отказаться, но что-то её остановило. Может, тоска. Может, одиночество. А может, тот странный взгляд, который она никак не могла забыть.
Лес начинался сразу за огородом Клавдии. Старуха шла впереди быстро, несмотря на возраст, и Катя едва поспевала за ней.
— Смотри, — Клавдия остановилась у высокой травы. — Это полынь. Чуешь, какой запах? Горький. Она для всего хороша — от живота, от простуды, от тоски даже. А это зверобой. Его днём собирают, когда солнце в зените. Тогда он силу берёт.
Катя слушала и вдруг поняла, что чувствует каждое растение. Не просто видит — чувствует. От полыни тянуло горечью, от зверобоя — теплом, от мяты — прохладой. Это было странно, необъяснимо, но реально.
— Ты чуешь? — Клавдия остановилась и посмотрела на неё в упор. — Говори, не бойся.
— Чую, — прошептала Катя.
— То-то, — старуха кивнула. — Я сразу поняла, когда тебя увидела. Такие, как ты, редко рождаются. Ты чужая среди своих, потому что видишь и чувствуешь больше других. Это дар. И проклятие.
— Что вы говорите? — Катя попятилась. — Я обычная.
— Не обычная, — отрезала Клавдия. — Ты боль чувствуешь. Чужую. Как свою. И это тебя съест, если не научишься закрываться.
— Откуда вы…
— Знаю, — перебила старуха. — Я такая же. Только старая уже, сил нет. А ты молодая. Учиться надо. Хочешь?
Катя смотрела на неё и не знала, что ответить. Внутри всё кричало: «Беги, это бред, сумасшедшая старуха!». Но что-то другое, глубинное, заставляло стоять на месте.
— Хочу, — сказала она вдруг.
Клавдия улыбнулась. Впервые за всё время.
— Тогда приходи завтра. И запомни: этот лес — не просто лес. За ним — военный городок. Наши туда не ходят, и ты не ходи.
— Почему?
— Там живут те, кто видел смерть, — тихо сказала Клавдия. — Ликвидаторы. После Чернобыля. Их там много. И их боль, Катя… она такая сильная, что может убить. Даже тебя.
Катя посмотрела в сторону леса. Там, за деревьями, что-то смутно темнело — может быть, крыши, может быть, вышка. И вдруг она почувствовала. Не увидела, не услышала — почувствовала. Там, далеко, за этим лесом, была боль. Огромная, чёрная, как эта земля после дождя. Она накатывала волнами, и Кате стало трудно дышать.
— Закрывайся, — услышала она голос Клавдии. — Я же сказала — учиться надо.
Катя зажмурилась, пытаясь отгородиться, но боль уже вошла в неё. И вместе с болью — чьё-то лицо. Мужское, усталое, с очень светлыми глазами. Оно мелькнуло и исчезло.
— Кто это? — прошептала она.
Клавдия посмотрела на неё долгим взглядом.
— Не знаю, — сказала она. — Но ты его ещё встретишь. Такое просто так не приходит.
Они пошли обратно к деревне, и всю дорогу Катя молчала. В голове крутилось одно: это лицо, эти глаза. И чувство, которое она не могла объяснить. Чужое, но такое родное.
Ночью ей приснился сон. Она стояла в поле, вокруг была тишина, и вдруг раздался взрыв. Яркая вспышка, а потом — тишина. И чей-то голос: «Не ходи туда. Там смерть».
Катя проснулась в холодном поту. За окном светало, и комната была залита серым предрассветным светом. Сердце колотилось где-то в горле. Она села на кровати, обхватила колени руками и долго сидела так, пытаясь успокоиться.
А в груди всё ещё билось чужое сердце.
Или своё? Она уже не понимала.
Продолжение
Дорогие читатели!❤️
Если история задела вас за живое — подпишитесь на канал «Жизнь как на ладони», чтобы не пропустить продолжение. Во второй части Катя впервые увидит военный городок и встретит того, чьё лицо явилось ей в странном видении.
Жмите «Подписаться», чтобы оставаться с героями!❤️
А вам когда-нибудь снились люди, которых вы никогда не видели, но чувствовали, что они важны для вас? Расскажите в комментариях — я читаю каждую историю.