Галина не выходила кормить кота три дня.
Зачем? Его там не было. Она смотрела в окно - двор был пуст. Ни серого пятна у крыльца, ни белых носочков у мусорных баков. Кот жил теперь в другом месте. В чужом тепле. За чужой дверью.
На четвёртый день она всё-таки вышла. Не к крыльцу - к магазину за хлебом. Обычный поход, обычный маршрут. Мимо детской площадки, мимо скамейки, где летом сидят старушки.
Она покосилась на окна первого этажа. Та квартира. Шторы задёрнуты - плотные, бежевые, не пропускающие свет. Ничего не видно.
На обратном пути она снова посмотрела. И увидела.
Кот сидел на подоконнике - за стеклом, внутри квартиры. Серый силуэт, прижатые уши, неподвижная поза. Он смотрел во двор. Не на неё - мимо, куда-то в сторону детской площадки. Но он был там. Живой. Устроившийся. Домашний.
Галина остановилась. Стояла посреди тротуара, пакет с хлебом в руке, и смотрела. Кот не шевелился.
«Нашёл себе хозяйку», - подумала она. Слово «хозяйка» царапнуло изнутри - остро, болезненно. Она ведь его никогда так не называла. Не считала своим. Не позволяла себе. Но почему-то теперь - теперь, когда он ушёл - стало ясно: считала. Всё это время считала. Просто не признавалась себе. Боялась признаться.
Она пошла домой. Хлеб в пакете был ещё тёплый. Она его так и не съела в тот день - кусок в горло не лез.
***
Неделя шла медленно.
Понедельник. Галина проснулась злой. Сама не понимала на кого - на кота, на соседку, на себя, на весь белый свет. Ходила по квартире, хлопала дверцами шкафов, уронила тарелку. Потом села на кухне и долго смотрела на стену.
«Два года, - думала она. - Два года я его кормила. А он - мяукнул один раз и ушёл. К первой встречной. Даже не оглянулся».
Вторник. Злость превратилась в что-то другое - тягучее, тяжёлое. Галина сидела у окна и гадала, что происходит на первом этаже. Может, кот сидит на подоконнике и смотрит во двор. Может, спит. Может, лежит у неё на коленях - у этой, как её там. Мурлычет. Греется.
«Предатель», - подумала она. И сразу: «Глупость какая. Он же кот. У котов нет понятия о предательстве».
Но легче не стало.
Среда. Злость ушла, пришла тоска. Днём Галина проходила мимо того окна. Кот был там - серый силуэт за стеклом. Сидел на подоконнике, смотрел во двор. Она почувствовала себя глупо, смотря на него. Как подросток, который следит за бывшей подружкой. Только ей не пятнадцать, а пятьдесят восемь, и следит она не за человеком, а за котом.
«Скучаю», - подумала она. И сама испугалась этого слова. Скучать по коту? По бродяге, который ни разу не дал себя погладить? Который ел спиной и уходил без оглядки?
Да. Скучала.
Четверг. Она поймала себя на том, что составляет ему оправдания. Сидела на кухне, пила чай и думала:
«Может, там уютнее. Может, там кормят лучше - мясом свежим, а не обрезью с рынка. Может, он просто устал от улицы. Две зимы на морозе - это много. Он же не молодой уже. Может, просто захотел в дом. В настоящий дом, с диваном и человеком рядом. Разве можно его винить?»
Она цеплялась за эти мысли, как за соломинку. Легче думать, что он ушёл потому, что там лучше, - чем думать, что он ушёл от неё. Что она чем-то не угодила. Что была недостаточно... чего? Ласковой? Терпеливой? Нужной?
Пятница. Вечером она не выдержала - позвонила Нине.
***
Нина была коллегой - давней, ещё с завода. Работали вместе двадцать лет в одном цеху, потом Нина ушла на пенсию первой, потом переехала к дочери в область, но всё ещё звонила иногда. Раз в месяц, иногда реже. Жаловалась на внуков, которые не слушаются, на давление, которое скачет, на зятя, который «хороший, но бестолковый». Галина слушала, кивала, говорила «угу» в нужных местах. Обычно этого хватало.
Сегодня она позвонила сама.
– Нин, привет.
– О, Галка! - голос в трубке был удивлённый. - Чего это ты? Случилось что?
– Да нет. Так просто. Поговорить хотела.
– Так просто - в восемь вечера? Ты ж не звонишь никогда первая. Давай, рассказывай, что стряслось.
Галина помолчала. Потом сказала - и сама удивилась, как жалко это прозвучало:
– У меня кот ушёл.
– Кот? - Нина замолчала на секунду. - Какой кот? У тебя же нет кота.
– Был. Во дворе. Бездомный. Я его кормила два года. А он... ушёл. К соседке.
Пауза. Потом Нина хмыкнула - коротко, по-свойски.
– Галка, ты серьёзно? Из-за кота звонишь?
– Да.
– Так это ж кот! Они такие. Где кормят - там и живут. Где теплее - туда и идут. Не бери в голову. Найди другого, если так хочется. Их бездомных - пруд пруди.
– Я два года его кормила, Нин. Каждый день. В любую погоду.
– И что? Он же не твой. Ты его с улицы не брала, в дом не пускала. Покормила - спасибо, доброе дело. А что он ушёл - ну, ушёл. Нашёл, где лучше. Какая разница?
Галина молчала. В трубке было слышно, как Нина вздыхает.
– Слушай, - Нина понизила голос, как будто делилась секретом. - Ты бы лучше к людям потянулась. Клуб там какой, или курсы. У нас тут в посёлке есть - танцы для тех, кому за пятьдесят. Смех один, конечно, коленки скрипят, но весело. Люди, общение. А то сидишь одна, котов считаешь...
– Я не считаю котов.
– Ну, кормишь. Какая разница. - Нина вздохнула снова. - Одиночество это, Галка. Я тебе давно говорила - надо было к нам переехать. У нас тут хоть воздух. Хоть люди нормальные. А ты сидишь в своей панельке, никого не видишь...
Галина слушала и чувствовала - не то. Нина не понимала. Как не понимала дочь. Как не понимал никто.
– Ладно, Нин. Спасибо.
– Ты чего? Обиделась?
– Нет. Просто поздно уже.
– Ну, смотри. Если что - звони. И не кисни там. Это же просто кот. Просто бездомный кот.
Галина положила трубку. Посидела ещё минуту, глядя на телефон. Потом встала, налила себе чаю без сахара и села у окна.
За окном был двор. Где-то там, на первом этаже, спал Дымок - на чужом диване, в чужом тепле, рядом с чужим человеком.
«Это же просто кот», - повторила она слова Нины. Потом ещё раз вслух, чтобы услышать.
Не помогло.
***
Она подошла к её двери на следующий день. В субботу. Днём.
Не специально - просто шла мимо, возвращалась из магазина, и ноги сами остановились у железной двери с номером «3». Обычная дверь, коричневая, с глазком и звонком. Коврик у порога - вытертый, с надписью «Welcome». Странный выбор для русской женщины, подумала Галина. Или не странный. Откуда ей знать?
Она стояла и не знала, зачем пришла. Позвонить? И что сказать? «Верните мне кота»? «Он мой, я его два года кормила»? Глупость. Он не её. Никогда не был её. Он сам выбрал.
Может, просто постучать? Представиться? «Здравствуйте, я Галина с четвёртого, я кормила вашего кота, пока он был бездомным»?
Она стояла у двери и слушала. Сама не знала, чего ждёт.
Тишина. Потом - шаги. Лёгкие, медленные. Шорох - кто-то прошёл мимо двери, внутри квартиры. И звук - мягкий, низкий, ровный.
Мурлыканье.
Она слышала, как он мурлычет - там, за дверью, в чужой квартире. Громко, довольно, раскатисто. Так мурлычат, когда тепло, когда накормлен, когда сытый и счастливый, когда чешут за ухом и говорят ласковые слова.
Два года она выходила к нему каждый вечер. Два года ставила миску, стояла рядом, ждала. Он ни разу - ни разу за два года - не мурлыкнул при ней. Ни разу.
А тут - мурлыкает.
Галина развернулась и ушла. Быстро, не оглядываясь. Поднялась к себе на четвёртый, закрыла дверь, прислонилась к ней спиной.
Сердце колотилось. Руки дрожали. Пакет с продуктами упал на пол - что-то покатилось, то ли яблоко, то ли картошка.
Внутри что-то встрепыхнулось.
Не обида - другое. Что-то похожее на понимание. Или на первый шаг к пониманию. Он там - счастлив. Ему там - хорошо. Лучше, чем на улице. Лучше, чем с ней.
«Но почему?» - спросила она себя. И не нашла ответа.
***
Она столкнулась с ней в подъезде три дня спустя. Случайно, на лестнице.
Галина спускалась с четвёртого - за молоком, за хлебом, за чем-то ещё, уже не помнила. Женщина стояла у почтовых ящиков.
Галина увидела её вблизи впервые.
Худая. Нет - тощая. Кости скул торчат под бледной кожей, ключицы видны в вырезе кофты - острые, как крылья. Бледная - не зимняя бледность, не от мороза, а какая-то другая, нездоровая. Тёмные круги под глазами - глубокие, тёмно-лиловые, как синяки. Русые волосы собраны в хвост, несколько прядей выбились, липли к вискам.
Рука подрагивала. Пальцы белые от напряжения. Она поднималась по ступенькам медленно, останавливаясь на каждой, и дышала тяжело, с присвистом.
Женщина подняла глаза, увидела Галину. Кивнула - еле заметно, вежливо. Попыталась улыбнуться - вышла гримаса, усталая, вымученная. Посторонилась, пропуская Галину.
Галина прошла мимо. Вышла на улицу. Холод ударил в лицо - февраль доживал последние дни, но сдаваться не собирался. Она застегнула пальто и пошла к магазину.
Всю дорогу думала.
«Еле шла. Совсем слабая. Худая - кожа да кости. Бледная - как из больницы. Больная? Похоже. Или после болезни. Или... что-то серьёзное».
Потом подумала: «А мне-то что?»
Потом вспомнила: кот. Кот у неё.
И снова: «Мне-то что?»
Она купила молоко, хлеб, творог - всё как обычно. Шла домой по тем же улицам, мимо тех же домов. На первый этаж не смотрела.
Или - смотрела, но одним глазом, быстро, как будто случайно.
Шторы были открыты. Кота на подоконнике не было.
***
Она узнала всё случайно. Через неделю.
Тётя Люба, часто сидевшая у первого подъезда уже лет десять, - разговаривала с соседкой со второго этажа. Обычное дело - тётя Люба знала всё про всех и любила делиться. Галина проходила мимо, не собиралась слушать - но они были недалеко, а голоса громкие, и она услышала.
– ...из больницы только-только. Месяц лежала, может больше. Желчный вырезали. Или не желчный - что-то там вырезали, она не говорит толком. Скрытная такая. Одна живёт. Родни никакой - ни мужа, ни детей, ни братьев-сестёр. Вообще никого. Ходит - еле ноги волочит.
– А что ж она сюда переехала, одна-то? - спросила соседка.
– А куда ей было? - тётя Люба понизила голос, но Галина всё равно слышала. - Рита раньше на съёмной жила, где-то на Северной, кажется. А пока в больнице лежала - хозяева и выставили. Вещи собрали, к двери выкинули, ключи забрали. Она вышла - а идти некуда. Представляешь? Из больницы - и на улицу. Эту вот квартиру купила - на последние, говорит, деньги. На что-то другое копила, а в итоге купила квартиру тут. Однушку. Холодная, между прочим, - у меня племянница смотрела, отказалась. Там зимой топить надо - батарей не хватает.
– Бедная, - сказала соседка со второго.
– Бедная, - согласилась тётя Люба. - И одна совсем. Я её спрашивала - помочь, может, чем? Она головой качает, спасибо, говорит, я справляюсь. А сама бледная, руки трясутся. Говорит - страшно ночами. Тишина, и всё слышно - каждый шорох, каждый скрип, каждый стук батареи. После операции-то нервы ни к чёрту. Не спит почти. Лежит и слушает.
– А родственники? Совсем никого?
– Говорит, мать умерла давно, отца никогда не знала. Замужем не была. Подруги - то ли разъехались, то ли просто потеряла, непонятно. - Тётя Люба развела руками. - В общем, одна. Совсем одна. Вот кота взяла - тот хоть рядом. Говорит, первую ночь с ним - первый раз за месяц нормально спала. Он мурлыкал, и ей не так страшно было.
Галина стояла у двери, делала вид, что ищет ключи. Ключи давно были в руке - холодные, привычные. Она сжимала их и слушала.
Рита. Её звали Рита - Маргарита. После операции. Выгнали со съёмной квартиры, пока лежала в больнице. Родных нет. Боится ночей.
Кот выбрал её.
Руки не слушались - пришлось повозиться, прежде чем она смогла приложить ключ. Вошла в подъезд, поднялась к себе на четвёртый.
И только там, в квартире, у окна, она позволила себе подумать.
«Он ушёл туда, где было хуже. Где было страшнее. Где человек - совсем один. Совсем».
И ещё: «А я... я злилась. Обижалась. Целую неделю. Думала - увела. Думала - предал. А он просто... почувствовал. И пошёл».
Стыд накатил тёплой волной - от щёк к ушам, от ушей к затылку. Она прислонилась лбом к холодному стеклу и закрыла глаза.
Галина узнала правду, но что же она дальше будет делать? С котом? С Ритой? Со своим одиночеством?
Чтобы это узнать, ставьте лайк этой главе 💖 и переходите к следующей: