Глава 7. Боксёр
Следующий блиндаж. На нарах сидит молодой парень, почти пацан. Двадцать один год от роду, может чуть больше. Представляется: Боксёр.
— Да идёт война, — говорит он. — В 21 год я не думал, что побываю на войне. Для меня это такой опыт — приходится быстро взрослеть.
Он из Юганска, работал в «Юганскнефтегазе». Призвали друзей, и он пошёл добровольцем следом. За ними. А потом приехал брат по контракту — теперь они в одной роте, в одном батальоне.
— Это у нас семейное, — улыбается Боксер.
Буднично рассказывает про недавний бой, для него это уже рутина:
— Мы заступили на штурм, — начинает он. — Пацаны были на позициях — Армян, Япончик. Они рассказывали: укропы пристреливали свои же бывшие позиции. Те, откуда мы их выгнали. Зачем? А это единственное направление, откуда мы можем пойти. Они готовятся.
Он замолкает, смотрит в угол блиндажа, где на стене видны следы копоти.
— И наш последний бой: ребята отошли за кусты, и туда же случился прилёт. Я их не вижу, но увидел прилёт. Честно, такие мысли были, что похоронил уже сразу. Думаю: «Ну всё». А ребята вышли и ещё дали им нехилый отпор. Мы начали огрызаться — они нас и миномётами, и танками, а мы всё равно с РПГ, пулемётом, не останавливались.
В блиндаже тихо. Слышно, как где-то капает вода — кап-кап-кап, будто отсчитывает секунды. Война измеряется не днями, а этими каплями.
— Фарт — это самое главное в бою, — говорит Боксёр, понизив голос. — Везение. Был момент: спускались в блиндаж, тут начали работать миномёты. Передо мной Виталя, за мной Никита. Я по центру. Прилёт — зацепило всех, кроме меня. В этот момент думаешь: явно тебе что-то оттуда помогает. Почему? Не знаю.
Он проводит рукой по лицу, стирая невидимую паутину, словно стряхивает воспоминания.
— Сразу начал ребятам помощь оказывать, эвакуировали. Никита ещё хотел остаться: «Ни хрена, я им дам».
Я смотрю на ногу Боксера. Он заметно хромает. Говорит, будто прочитав мои мысли:
— Связки порвал. Когда тот прилёт был, я в блиндаж прыгнул и неудачно приземлился. Всем весом — и порвал. Освобождение дали. Но скоро опять штурм, мой взвод пойдёт. И я думаю: как я могу бросить пацанов? Даже нога — не нога, я записался. Хотя бы со стороны прикрою.
Для меня тогда это показалось невероятным. Представил себя на его месте: как бы я поступил? Вот ты уже ранен, уже герой, у тебя вполне резонное и законное освобождение от службы. Сиди в тылу, помогай там. Там тоже работы полно. Но нет, этот молодой парень сам записывается на штурм. Туда, куда большинство боится попасть, когда идет подписывать контракт. Что в голове у этого пацана?
Он продолжает. Говорит о наступлении спокойно, выверено, будто и не молодой пацан, а видавший виды военспец:
— Мы за год растянули позиции почти на 4 км. Где сейчас ходим спокойно — раньше даже не знали эти места. Авдеевку берём потихоньку, в кольцо. Все говорят: Авдеевка — второй Бахмут. Там и завод, и дачи, и сам город. Как Азовсталь. Но мы должны это сделать, должны забрать. Потом можно будет отдохнуть. — И я верю ему. Потому что такие, как он, не умеют отступать.
Перед уходом он просит:
— Напиши: всем родственникам привет. Чтобы не переживали. У нас всё отлично.
Я киваю, Жаба похлопывает его по плечу. Мы выходим. Где-то вдалеке слышится гул — то ли техника, то ли гроза. Или это сама война дышит нам в спину.
Глава 8. Башня
Наконец, спустя пять часов, из темноты проступили скелеты домов. Они стояли вдоль дороги, как призраки, — без крыш, без окон, с зияющими дырами вместо дверей. В одном из таких остовов теплилась жизнь: подвал, заваленный мешками с песком, маскировочной сетью, проводами. Мы нырнули в него, как в нору.
Это было 4 ноября. День народного единства. Где-то вдали глухо ухала артиллерия, словно отбивая ритм этого странного праздника. Белые стены этого, некогда солидного дома, испещрены следами пуль, в проёмах окон — рваные куски маскировочной сетки. Внутри, кроме техника и связиста, сидит молодой парень. Совсем пацан, лет девятнадцать. Из Макеевки. Местный.
По центру комнаты непонятное устройство – какой-то Франкенштейн из аккумуляторов и повербанков, от него идут удлинители с розетками, утыканные батареями от коптеров и раций. Одновременно заряжается с десяток батарей, плюс телефоны. Идет провод на лампочку, горит тусклый свет. По стенам – стеллажи с водой и провиантом, на полу- несколько раскладушек. Небольшой стол для приготовления еды, место связиста. А корректировщик сидит с пультом от коптера, где придется. Как правило выбирается в соседнюю комнату, там разрушенная стена и есть лаз на улицу. Так вот там сигнал лучше, хоть и опасно. Может залететь камикадзе.
Время около двух ночи. Предлагает нам поспать пару часов, а потом уже пообщаться. Ложимся на какие-то тряпки, сон накрывает моментально. Но ненадолго. Спустя часа полтора просыпаемся от жуткого холода. Перемещаюсь к буржуйке.
Жаба ставит чайник, достаёт сухпай. Нарезает хлеб, колбасу, открывает консервы. Будем завтракать.
Я сажусь рядом с пацаном. Он зябко кутается в куртку. Смотрит на меня с любопытством и настороженностью.
— Ты откуда? — спрашиваю.
— Макеевка. Это рядом. Там сейчас тихо, но я помню, как на улицах стреляли и убивали. Каждый день. Дома не был уже месяца три. Сидим здесь безвылазно. Нельзя рассекретить точку. Чудом забрались так близко. До хохлов здесь всего метров сто. Они и гуляют иногда рядом, по тропам. Мы их видим на экране и накрываем артой.
Он говорит, а его руки непрерывно пляшут по рычажкам джойстика. Он наводчик, поднимает в воздух птицу, находит вражескую технику или скопление людей и передает координаты.
— Юг-30.
— Башня, юг-30, - вторит связист в рацию. И через несколько мгновений на экране вспыхивает точка. Цель поражена.
— Пошёл сам. Не по мобилизации. Добровольцем. Тут у нас многие так. Кто с 14-го воюет, кто позже пришёл. Говорят, скоро Авдеевку возьмём — и домой можно будет. Отдохнуть
Он улыбается, но в глазах неверие. Домой… когда это будет?
— Тяжело? — спрашиваю.
Пацан пожимает плечами:
— Привык уже. Работа — есть работа.
— Здесь всегда всё понимали, — говорит он негромко, будто сам с собой. — С самого четырнадцатого. Что народ у нас братский, что мы одно целое. Всё к тому и шло: рано или поздно Россия впишется. По-настоящему впишется, по-конкретному. И победа будет за нами. Мы все это знали. Знали, что так будет. — Он говорит это не как лозунг, а как факт биографии.
Он замолкает, смотрит на свои руки, потом снова на меня.
— А сейчас люди с нами. Приехали поддерживать. Не просто так — воюют за общее дело. Добровольцев много. Очень много. Все хотят прекратить этот геноцид.
Голос его крепнет, хотя говорит он всё так же тихо.
— Братство сейчас ощущается — как никогда. Наше дело правое. Победа будет за нами. Мы едины. Мы победим.
Он говорит это не как лозунг. Как правду, которую носит в себе все эти годы.
Я молчу. Чайник закипает. Жаба разливает кипяток по кружкам.
— Держи, — говорит пацану. — Пей, пока горячий.
Тот берёт кружку, обхватывает ладонями. Пальцы у него ещё совсем молодые, без мозолей, но уже грязные, в ссадинах.
Мы сидим в полумраке, пьём чай из алюминиевых кружек, и этот момент кажется почти мирным. Пока где-то снова не ухает. Близко.
— Работаем, — говорит связист, не оборачиваясь.
Пацан быстро допивает чай, ставит кружку, поправляет наушник. Он уже там, в мониторе, ищет цели.
Я смотрю на него и думаю: ему бы в институт, к девчонкам, на свидания. А он здесь. Потому что знает: это его земля.
— Юг-40, север-25.
— Башня, юг-40, север-25.
Глава 9. Обратный путь. Свои
Рассвет на войне — враг. Он сдирает с тебя маскировку, оставляет голым перед небом, полным глаз. Мы выходим около 5 утра, когда туман ещё стелется по земле, как вата. Он наш единственный союзник. Но он тает на глазах, и мы ускоряем шаг.
Мы идём. Надо мной, прямо над головой, летят ракеты. Наши. В сторону противника. Одна, вторая, третья. Я считаю их, будто это может помочь. А с обратной стороны летят ответные снаряды. Гул стоит такой, что закладывает уши. Жаба веселится и кричит ракетам вслед: «Пошлааа!».
А мы получается идём прямо посередине. Между нашими ракетами и снарядами противника.
И я вдруг понимаю: это же и есть моя жизнь. Вся. Всегда.
Не там, где безопасно. Не там, где понятно. А здесь — посередине. Между двумя огнями. Между двумя правдами. Между своими и чужими, между страхом и долгом, между желанием убежать и невозможностью остановиться.
Жаба орёт очередной ракете: «Пошла!». А я молчу. Потому что не знаю, кому кричать. Тем, кто стреляет? Тем, в кого стреляют? Себе? Тому, кто придумал этот мир, где человек оказывается посередине и должен просто идти?
Ракеты летят. Мы идём.
И в этом «посередине» — вся суть. Не в победе. Не в правде. А в том, что ты выбрал быть здесь, между. И несёшь это. Потому что кто-то должен нести. Кто-то должен смотреть. Кто-то должен потом рассказать тем, кто никогда не был посередине, как это — когда над головой свистит железо, а ты просто идёшь, потому что иначе нельзя.
Вот она, такая философия войны: правда не по краям. Она всегда — посередине. Там, где больно. Там, где страшно. Там, где ты наконец перестаёшь врать самому себе.
Мы идём. Посередине.
Уже светает. Туман редеет на глазах. Жаба не останавливается. Я не останавливаюсь. Мы идем. Спокойным, размеренным шагом.
— Находиться здесь опасно, — вдруг понимаю я. — Уходим. Серёга, уходим.
Теперь мы почти бежим. Тяжело, в броне, с рюкзаками. Но бежим.
И тут — окрик.
— Стоять! Руки! Кто такие?
Из темноты, из ниоткуда, вырастают фигуры. Стволы смотрят прямо в нас. Щелчки затворов. Я даже не сразу понимаю, что это свои. Армия ДНР.
— Вот походу и всё, — промелькнула у меня мысль.
— Свои, свои, — Жаба поднимает руку, но не резко, чтобы не спровоцировать. — Связисты. Мы с передка идём.
— Стоять, я сказал! Руки чтоб я видел!
Их человек пять. Может, шесть. Грязные, небритые. Глаза дикие — ночь, нервы, каждый шорох может оказаться диверсантами. Мы для них — силуэты в тумане. Чужие.
Жаба говорит спокойно, как с детьми:
— Звякните на точку. На Спартак. Или связистам. Спросите, ходят тут двое или нет.
Один из них, постарше, отходит в сторону, что-то шепчет в рацию. Минута. Другая. Я стою, не дыша. Чувствую, как по спине течёт холодный пот, хотя утро морозное.
Наконец рация оживает. Голос, далёкий, но разборчивый:
— Да, есть такие. Журналист с Жабой. По позициям ходят. Пропустите.
Опускаются стволы. Напряжение спадает, но не до конца. Один из бойцов подходит, смотрит на меня, на Жабу.
— Извините, братцы. Сами понимаете: ночь, диверсанты шастают. Бережёного Бог бережёт.
— Понимаем, — кивает Жаба. — Всё нормально.
Другой же наоборот, нагоняет жути.
— Вы че, долбоёбы тут шарахаться? Щас бы завалили вас, и никто бы не узнал.
Ругаться нет смысла, пропускаем это замечание мимо ушей. Мы идём дальше. Я оглядываюсь: они уже снова растворились в тумане, будто их и не было.
Через часа полтора добираемся до бункера связистов. Того самого, который на ближайшую неделю станет им домом. Здесь тепло, пахнет соляркой и чаем. Здесь можно выдохнуть. Я сажусь на нары, стягиваю каску. Руки дрожат. То ли от холода, то ли от того, что только что было. Жаба садится рядом, молча протягивает кружку.
— Привыкай, — говорит. — Здесь всякое бывает.
Я киваю. Что ещё остаётся? Включаю камеру, прошу Серегу подвести итог нашего похода. Он поднимает глаза. Усмехается. Кивает.
— Ну что... Проделали этот вообще сумасшедший путь. Который я проделываю, но сегодня — это просто жесть.
Он замолкает, делает глоток. Собирает слова.
— Я очень переживал за нашего журналиста. Потому что не каждый, не каждый согласится пойти. Просто так прогуляться. Все знают, что это очень... такая интересная, напряжная местность. Локация, где до укровермахта буквально несколько сотен метров.
Я молчу. Камера пишет.
— Ожидали опасности. Коптеры, которые скидывают такие большие мины... Дроны-камикадзе. АГС. Потому что много тропинок, которые просто простреливаются из АГСа.
Он снова отворачивается, смотрит в угол, где в буржуйке тускло горит окопная свеча.
— А ты пошёл. — Говорит это не мне, а куда-то в сторону. — Пошёл и не испугался. И это... Это дорогого стоит.
Я выключаю камеру. Сажусь рядом. Молча курим. Где-то наверху снова ухает. Наши. Или не наши. Теперь это уже неважно. Важно другое: мы вернулись. И завтра снова куда-то пойдём. Потому что это наша вахта.
________________________________________________________
Я буду очень благодарен любой помощи. В конце моей книги вы узнаете, как все пошло наперекосяк, когда я получил серьезную контузию и потерял работу.
Помочь: https://dzen.ru/id/69a5a839546751636ecdbc9c?donate=true
Оглавление:
А. Войтович «ВОЕНКОР» Глава 1 (эпизоды 1-3) https://dzen.ru/a/aaWraGzju1pJ43xC
А. Войтович «ВОЕНКОР» Глава 1 (эпизоды 4-6) https://dzen.ru/a/aaWudodJzjFqAK7w