– Переделай.
Володя сидел за столом и вертел в руках обломок котлеты. Я замерла у плиты с половником в руке. В сковороде булькала гречка, от неё шёл пар – обычный будничный ужин в обычной будничной квартире.
– Что переделать? – спросила я тихо.
– Котлеты. Ты опять жарила. Мама сто раз говорила – на пару полезнее. И масла меньше уходит.
Шесть лет в чужих стенах. Шесть лет кухня в этой квартире была не моей.
Тёма сидел рядом, болтал ножками. Ванюша возил по скатерти пластмассовую машинку. Они ещё не знали, что сейчас будет.
Володя взял нож. Спокойно, без злости. Разрезал котлету в Тёминой тарелке пополам. Половинку переложил обратно в сковороду. Подошёл к Ване – то же самое. Потом к моей тарелке. Разрезал мою котлету тоже.
– Пять лет ребёнку. Полкотлеты хватит. А вторая половина – завтра. Мясо двести рублей кило стало, Валь. Ты в курсе?
Я смотрела на детские тарелки и не могла пошевелиться.
– Володь, – голос сел, – они растут.
– Вот и растут. Пусть кашу едят. Мама в их годы мясо раз в неделю видела – и выросли с братом нормальные мужики.
Он сел, взял свою тарелку, пододвинул к себе. А я стояла и считала. Двести рублей кило мяса. Фарша у нас было четыреста грамм. Значит, восемьдесят рублей на котлеты. На четверых. Двадцать рублей на человека за ужин.
И вот ради этих двадцати рублей он резал тарелки собственным детям.
Тёма посмотрел на меня. Большие серые глаза. Ничего не спросил. Они уже привыкли. В этом доме не спрашивают.
Я поставила половник. Вытерла руки о фартук. Подошла к плите, открыла сковороду. Достала оттуда ту половину котлеты, что он отрезал у Тёмы. Молча положила сыну обратно в тарелку.
– Что ты делаешь? – Володя поднял глаза.
– Он поест ужин. Нормально.
– Валь, мы договаривались.
– Мы ничего не договаривались. Ты решил. Один.
Руки дрожали. Под ложечкой холодно, будто льда проглотила. Но я достала и вторую половину – для Вани. Положила младшему.
Володя смотрел на меня так, как смотрят на сломавшуюся технику. С лёгким раздражением. Удивления не было.
– Ну ладно. Испортишь детей.
Встал, пошёл в коридор. На пороге обернулся.
– Свет на кухне выключи, как доешь. И холодильник лишний раз не открывай. Компрессор гоняет – электричество мотает.
Дверь в комнату закрылась. Я осталась стоять. Тёма тихо сказал:
– Мам, спасибо.
И начал есть. Молча, аккуратно. Как взрослый.
***
Я села за стол напротив детей. От плиты ещё шло тепло. Сковорода шипела остатками масла. Ванюша увлечённо работал вилкой – промахивался, но старался.
Шесть лет. Шесть лет я варила суп на три дня вперёд, чтобы "не расходовать лишнюю кастрюлю". Шесть лет стирала каждую вещь двумя руками в тазу, пока свекровь контролировала расход стирального порошка. Шесть лет носила одни сапоги. Рыжие, замшевые, купленные ещё в две тысячи двадцатом за три тысячи двести.
Я посмотрела на свои руки. Белые костяшки пальцев. Разжала кулаки.
Чему я учу сыновей? Что мужчина – это тот, кто режет детскую котлету пополам? Что любовь измеряется киловаттами?
Тёма доел, отнёс тарелку в раковину. Сам, как привык. Ванюша скатил свою машинку на пол.
– Мам, а мультик?
Я встряхнула головой. Посмотрела на часы.
– Давай, солнышко. Пятнадцать минут.
Они побежали в зал. Через минуту заговорил телевизор – знакомая заставка, я знала её наизусть. Двенадцать минут – таймер заведён. В этом доме мультики идут строго двенадцать минут. Больше нельзя. Лампочка дорогая, приставка жрёт электричество, ковёр выцветает от света экрана. Причин всегда несколько.
Я включила воду, стала мыть тарелки. Из комнаты доносились смех и музыка. И тут хлопнула входная дверь.
– Валечка! Я приехала! Встречайте!
Лидия Николаевна. Свекровь. Вернулась с дачи раньше срока.
Я закрыла кран. Вытерла руки. Вышла в коридор.
Она стояла посреди прихожей в синем плаще и с двумя огромными клетчатыми сумками. Широкое лицо расплылось в торжествующей улыбке.
– Ну что? Не ждали? А я внучкам гостинцы везу! Повезло им с бабушкой!
***
Лидия Николаевна прошла на кухню, поставила сумки на пол. Тяжело вздохнула, ухватилась за поясницу.
– Ох, уморилась. В автобусе до самого города стояла, сидячие все заняты были. Но зато сэкономила на такси тысячу двести. Хоть бы кто оценил.
Я молчала. Стояла у стола, ждала.
– Валечка, ну чего стоишь? Разбирай. Я в «Благотворительном фонде» у дома на даче была – помнишь, я тебе говорила? Там такие вещи отдают, такие вещи! Люди не глядя выбрасывают. А мы с тобой люди скромные, нам не гордо.
Она выложила на стол ворох тряпок. Я смотрела. Розовая девчачья майка с принцессой, застиранная до серого. Штаны на резинке, коленки протёрты. Кофточка с блёстками – половина блёсток осыпалась. И свитер. Крупной вязки, пожелтевший в подмышках.
– Мама Лида, – я сглотнула. – У нас мальчики.
– Какие мальчики, какие девочки! – отмахнулась она. – Им пять и четыре. Они в этом возрасте в любой тряпке ходят. Майка хорошая, стирается один раз – и как новая.
Она достала штаны, приложила к своему толстому боку.
– Валь, вот эти Тёмочке. Видишь, резинка целая? Карманы пока есть. Ему на лето.
– На лето я ему в «Детском мире» шортики купила. Пару недель назад.
Лидия Николаевна резко подняла голову. Глаза сузились.
– Сколько?
– Что сколько?
– Шортики сколько стоили?
– Шестьсот рублей.
Она прижала руку к груди. Демонстративно пошатнулась, опустилась на стул.
– Шестьсот. Рублей. За детские шортики. Валя, ты в своём уме? На эти деньги кило сосисок купить можно. На два дня еды. А ты на тряпку ребёнку, которую он за лето перерастёт.
– Он из них уже не вырастет. Я на два размера брала.
– Значит, болтаться будут! Значит, смешно выглядеть будет! Валентина, ну ты подумай головой. У тебя в копилке лежат деньги – общие, семейные, на квартиру. А ты их на воздух тратишь.
Копилка. Шесть лет.
Каждый месяц двадцать пятого числа. Я получала свои пятьдесят восемь тысяч на карту. Три тысячи – мелочь, на маршрутку и обеды. Остальные пятьдесят пять переводила Володе. Он складывал в "общую копилку". Семейный бюджет. На будущее. На квартиру. На дачу. На пенсию. На всё сразу и ни на что конкретно.
Шесть лет. Семьдесят два месяца. По пятьдесят пять тысяч. Почти четыре миллиона – только моих. А Володиных, с его инженерской зарплатой в девяносто – ещё больше. И где эти деньги? В какой "копилке"? На чьём счёте? Я никогда не спрашивала. Он всегда отвечал "на нашем", и я верила.
Лидия Николаевна продолжала шуршать тряпками.
– А вот это, Валюша, тебе.
Она вытащила из сумки свитер. Большой, коричневый, с катышками.
– Это у соседки с дачи. Она в сорок восьмом размере, а ты в сорок четвёртом, но ничего – свободный фасон сейчас в моде. Тёпленький. На осень.
Я посмотрела на свитер. Сделала шаг вперёд. Взяла его в руки. Он пах нафталином и чужим домом.
И тут что-то во мне щёлкнуло. Тихо, без треска. Будто маленький внутренний ключик повернулся.
– Спасибо, мама Лида.
Я взяла свитер. Прошла мимо неё. Вышла в коридор. Открыла дверцу кладовки, где стояло ведро для мусора.
И бросила туда. Прямо сверху на картофельные очистки.
Вернулась на кухню. Лидия Николаевна смотрела на меня так, будто я ударила её кочергой.
– Что. Ты. Сделала?
– Выбросила, – сказала я спокойно. – Он мне не нужен.
– Я тебе двести километров везла!
– Я вас не просила. Я последние шесть лет вас ни разу ни о чём не просила.
Она открыла рот. Закрыла. Снова открыла.
– Володе расскажу.
– Расскажите. Пожалуйста.
Я развернулась, вышла из кухни. Прошла в спальню. Закрыла дверь. Прислонилась к ней.
***
В спальне было темно. За окном гудел двор – кто-то парковался, кто-то кричал с балкона. Обычный вторник обычного октября.
Я села на кровать. Руки тряслись. Не от страха – от какого-то странного облегчения. Будто впервые за долгое время сделала что-то для себя.
Посмотрела на шкаф. Внутри висели три моих блузки – все с работы, все покупки прошлых лет. И пять свекровиных обносков, которые я носила по дому. "Чего свои пачкать, Валюш, вот тебе халатик – он ещё крепкий".
Из коридора донёсся голос Лидии Николаевны – громкий, обиженный, в трубку:
– Володя, ты представляешь, что она сделала.
Я не слушала. Уже не слушала.
Достала из-под кровати коробку – там лежали старые тетради, документы, альбом с фотографиями. Под альбомом – конверт. В конверте – три тысячи рублей. Моя "заначка" за три года. Собирала по сотне с обедов, когда удавалось принести бутерброд из дома. Три тысячи. Всё, что у меня было своего. Ни на что не хватит – но мои.
Я сунула конверт обратно.
На следующий день получу зарплату. Пятьдесят восемь тысяч. И впервые за шесть лет я не переведу всё Володе. Я сниму десять. Наличкой. Себе.
Начну с этого.
Завтра тихо шептался за дверью.
***
Утром Володя ушёл на работу молча. Лидия Николаевна за завтраком поджала губы и не сказала мне ни слова, только громко звенела чашкой о блюдце – чтобы я помнила про разбитый хрусталь из моего приданого, который она когда-то поставила мне в счёт.
Я отвела детей в садик и пошла на работу пешком. Сорок минут по холоду, в тех самых рыжих сапогах пятого года носки. Левая подошва отслоилась на пятке – я её подклеивала три раза, секундный клей не держал. На маршрутку у меня было. Просто хотелось идти. Хотелось думать.
В обед пришла зарплата. Пятьдесят восемь сто на карту.
Я вышла из офиса. Через дорогу был банкомат. Подошла, вставила карту. Пальцы плохо слушались. Набрала пин-код. На экране появилось меню.
Снять наличные.
Десять тысяч.
Машина зажужжала. Выплюнула пять розовых бумажек. Две по две тысячи. Одну тысячу. Я сложила их в кошелёк – во внутренний карман, где раньше лежала только фотография детей.
И оставшиеся сорок восемь тысяч перевела Володе на карту. Как обычно.
Он ничего не заметит. Или заметит. Неважно.
Вечером зашла в магазин. Не в "Пятёрочку", куда мы ходили всегда, а в тот, что в соседнем доме, – подороже. Купила себе колбасу. Нормальную, не варёную по сто пятьдесят рублей за полкило. Докторскую, за триста восемьдесят. Йогурт, не кефир. Сыр, не плавленый. Пакет весил три килограмма, и я несла его домой, как будто украла сокровище.
Дома положила всё в холодильник. На верхнюю полку. Демонстративно. Не пряча.
Лидия Николаевна увидела сразу. Открыла холодильник за молоком – и замерла.
– Валь. Это что?
– Еда.
– На сколько?
– На сколько надо.
Она достала пакет с колбасой. Посмотрела на ценник. Громко выдохнула.
– Триста восемьдесят рублей. Триста. Восемьдесят. Рублей. За колбасу. В то время как в "Магните" варёнка по сто пятьдесят, такая же.
– Не такая же. Мне нравится эта.
– Тебе нравится?
Она посмотрела на меня как на слабоумную.
– Валентина, ты в курсе, что за эти деньги мы могли купить ребёнку зимние штаны?
– Зимние штаны мы купим за другие деньги.
– За какие другие? У нас бюджет общий.
– У меня теперь свои деньги тоже есть.
Я сказала это тихо. Без пафоса. Просто факт.
Она моргнула. Поставила колбасу обратно. Закрыла холодильник. И впервые за шесть лет не знала, что ответить.
Я прошла мимо неё в комнату, к детям. Тёма собирал башню из кубиков. Ванюша сидел рядом и ждал, когда брат разрешит трогать.
– Мальчики, – сказала я. – Колбаса в холодильнике. Хотите бутерброд?
Тёма поднял голову. Не поверил.
– Мам, а можно?
– Можно. Когда захотите. Сами откройте и возьмите.
Он встал, пошёл на кухню. Ванюша за ним. Я слышала, как открывается холодильник. Как шуршит пакет. Как Лидия Николаевна говорит из коридора: "Не жрите много, детям вредно!"
Я сидела на полу среди кубиков и улыбалась.
Только вечером это всё равно аукнется. Я знала. Володя придёт с работы, посмотрит выписку по карте. Увидит, что я перевела на десять меньше. И начнётся разговор.
***
Разговор начался в девять.
Володя пришёл, разулся, помыл руки. Сел на диван с телефоном. Я уложила детей, читала им сказку – про трёх поросят. Ванюша уснул на первом "дую-дую". Тёма на втором. Я поцеловала обоих, вышла.
Володя сидел и смотрел в телефон. Долго сидел. Я села напротив. Ждала.
Он поднял глаза.
– Валь. Ты сегодня перевела сорок восемь.
– Да.
– А зарплата пятьдесят восемь.
– Да.
– Где десять?
– У меня.
Он отложил телефон. Посмотрел на меня внимательно. Складка между бровей углубилась.
– Зачем?
– Хочу иметь свои деньги.
– У нас есть общие. На всё хватает.
– Нет. Не хватает. Мне. На меня.
– Валь. – Он выдохнул. – Мы шесть лет копим на квартиру. Каждая копейка на счету. Ты в курсе, сколько стоит однушка в нашем районе? Пять миллионов. Пять. Минимум. Мы только подходим к половине.
Половине. То есть два с половиной миллиона. За шесть лет. Двух человек. При нашей суммарной зарплате сто пятьдесят в месяц. Это значит, что копилось меньше тридцати пяти тысяч. А куда остальное? Еда столько не стоит, я знаю, я бухгалтер, я считать умею.
– Володь, – сказала я. – Покажи мне счёт.
– Что?
– Счёт в банке. Где копилка лежит. Выписку.
Он моргнул.
– Зачем тебе?
– Хочу увидеть, сколько у нас накоплено.
– Валь, ну что за недоверие? Деньги на месте. Часть в банке, часть мама держит – там проценты выше, она нашла какой-то вклад выгодный.
– Покажи.
– Завтра.
– Сейчас.
Он встал. Прошёлся по комнате. Я смотрела на его спину. Поджатую, напряжённую. Шесть лет я смотрела на эту спину, когда он уходил от неудобных разговоров.
– Валь, поздно уже. Завтра.
– Хорошо. Завтра.
Я поднялась. Пошла в спальню. Он остался в комнате.
Я легла. Потолок был белый, голый, как в больнице. Лидия Николаевна когда-то запретила клеить обои – "лишний расход, а нам их через три года отдирать". Я лежала и думала.
Завтра он ничего не покажет. Придумает причину. Скажет, что забыл пароль, что выписка только в будни, что мама забрала ключ от ячейки. Что-нибудь. И опять шесть месяцев пройдёт, и опять я буду переводить пятьдесят пять тысяч в никуда.
Нет. Я завтра сама узнаю.
Муж храпел на диване в зале. Давно он там спал – "на дополнительном матрасе, чтобы не тревожить моего плохого сна". Я встала. Подошла к его пиджаку, висевшему на стуле. Достала телефон. Приложила его палец к экрану – муж пошевелился, но не проснулся.
Открыла приложение банка.
Вклад "Семейный". Баланс: четыреста двадцать три тысячи рублей.
Четыреста. Двадцать. Три.
Я смотрела на экран и не могла поверить. За шесть лет мы должны были скопить минимум два с половиной миллиона. Только моих денег туда ушло четыре. А тут – четыреста.
Я пролистала историю операций. Регулярные поступления моих сорока восьми-пятидесяти пяти тысяч. А потом – переводы. Крупные переводы каждый месяц. На карту. С именем "Лидия Н.".
Мать. Он переводил её матери. Каждый месяц. По семьдесят, по восемьдесят, по сто тысяч.
Я подсчитала в уме. За шесть лет он перевёл ей около четырёх миллионов.
Мои деньги – её вклад на её имя. Моя шестилетняя экономия – её благосостояние.
Положила телефон обратно. Вернулась в спальню. Легла.
Сердце колотилось так, что постельное бельё дрожало. В горле стояла горькая сухость. Я лежала и считала – не деньги, а дни. Сколько дней я кормила сыновей половинами котлет, пока свекровь на мои деньги покупала себе плазму, и золото, и путёвки в санаторий "Приморье", куда меня никогда не звали.
Уснула под утро. Во сне видела холодильник. Пустой. Гудящий в ночи.
***
– Электричество дорогое! – Володя наклонился, выдернул шнур телевизора из розетки. – Хватит, дети. Идите спать.
Тёма обернулся с дивана. В глазах – недоумение.
– Пап, мы пять минут смотрим.
– Сказал хватит.
Ванюша уже ревел. Не от телевизора – от тона. В четыре года он ещё не знал слов, но интонации различал идеально. Володина интонация всегда означала одно: сейчас будет нельзя.
Я стояла в дверях. В руке – мокрое полотенце, я только что вытерла посуду. Полотенце начало капать на линолеум. Я смотрела, как расползается лужица.
Четыреста двадцать три тысячи.
Четыре миллиона матери.
Половинки котлет.
Двенадцать минут мультиков.
Пять лет в одних сапогах.
Шестьсот рублей шорты раз в год.
Я разжала пальцы. Полотенце упало на пол.
– Включи телевизор.
Володя обернулся. Удивился.
– Что?
– Включи. Обратно.
– Валь, ты не поняла. Я сказал детям.
– Включи. Сейчас же.
Он посмотрел на меня. Долго. А потом медленно, как взрослый капризному ребёнку, сказал:
– Нет.
Одно слово. Короткое, тупое, плотное как гвоздь.
И этот гвоздь вошёл в меня и разломил шесть лет пополам.
Я прошла мимо него. Наклонилась. Вставила шнур в розетку. Телевизор вспыхнул – мультяшный жёлтый медведь продолжил с того места, где остановился. Тёма нервно хихикнул. Ванюша перестал реветь.
– Смотрите, – сказала я детям. – Сколько хотите.
Повернулась к Володе.
– А ты иди к маме. Разговаривать будем завтра.
Он открыл рот, но я уже не смотрела. Пошла в спальню. Достала из-под кровати чемодан – большой, синий, свадебный. В него мы складывали вещи, когда ехали к моей маме пять лет назад. Один-единственный раз.
Открыла его посреди комнаты.
Стала складывать. Методично, как на работе. Документы – верхним слоем: свой паспорт, паспорта детей, свидетельства о рождении, медицинские полисы. Я всегда хранила их в одном ящике. Володя этого не любил – "мама нас потерять может, разложи по семейным". Я не разложила. Упёрлась. Впервые за шесть лет сохранила что-то своё.
Потом детские вещи. Тёмкина пижама, Ванюшкины носки, свитера, штаны, трусы, майки.
Потом свои. Три блузки. Джинсы. Юбка. Бельё. Косметичка.
В коридоре скрипнула дверь. Володя.
– Валь. Ты что делаешь?
– Вещи собираю.
– Какие вещи?
– Свои. И детей.
Он смотрел на чемодан. Потом на меня. Потом опять на чемодан.
– Ты. Куда. Едешь.
– К маме. Сегодня.
– Валь. – Он попытался засмеяться, но смех вышел кривой. – Ты что. Из-за мультиков? Из-за мультиков ты собираешь чемодан?
– Из-за четырёхсот двадцати трёх тысяч.
Он замер.
– Что?
– На счёте "Семейный". Четыреста двадцать три тысячи. А должно быть два с половиной миллиона. Минимум. Остальные деньги – у твоей мамы на её вкладе. Мои деньги. Четыре миллиона моих денег. Которые шли твоей маме. Пока я ходила в одних сапогах и кормила сыновей половинами котлет.
Тишина. Володя молчал очень долго. Секунд двадцать. Я слышала, как в зале мультяшный медведь поёт песенку.
– Валь. Ты лазила в мой телефон.
– Это всё, что ты можешь сказать?
– Это преступление.
– Да? А отдавать ворованные у жены деньги своей маме – это что?
– Не ворованные! Это семейное!
– Тогда где моя половина на счёте?
Он молчал.
Я застегнула чемодан. Дёрнула ручку. Позвала:
– Тёма. Ванюша. Одевайтесь.
Они пришли. Растерянные, в пижамах. Я натянула на них куртки прямо поверх. Сапожки на голые ноги. Шапки.
Володя стоял в дверях.
– Валь, ночь на улице. Куда ты потащила детей.
– К моей маме. Автобус ещё ходит.
– Валь. Я вызову такси. Хотя бы.
– За мои деньги? Спасибо, не надо.
Я взяла чемодан в одну руку, Ванюшу на другую. Тёма пошёл впереди, держась за рукав моей куртки. Лидия Николаевна вышла из своей комнаты в халате. Увидела чемодан. Ахнула.
– Валька! Ты куда?!
– Домой, – сказала я. – К своей маме. В свою квартиру.
– Володька! Останови её!
– Он не остановит. – Я прошла мимо свекрови. – Он будет думать, как объяснить, куда делись мои четыре миллиона.
Я закрыла за собой входную дверь. И пошла по лестнице вниз.
***
Мама открыла сразу. Видимо, не спала – я звонила из подъезда.
Обняла меня вместе с чемоданом. Потом обняла Ваньку, потом Тёму. Завела их в детскую – там уже стояли две кровати, застеленные моими детскими одеялами.
– Маленькие, ложитесь, утром поговорим.
Тёма залез под одеяло. Посмотрел на меня большими глазами.
– Мам. А мы насовсем?
– Насовсем, солнышко.
– А папа?
– Папа будет приходить. Иногда.
– А мультики здесь сколько можно?
Я присела на край кровати. Поправила ему чёлку.
– Сколько захочешь.
Он задумался. Будто примерял слова. Потом кивнул – серьёзно, по-взрослому.
– Хорошо.
Ванюша уже спал – уткнулся в подушку, сопел. Я погасила ночник. Вышла. В коридоре мама стояла в халате, с двумя кружками чая в руках.
– Иди, – сказала она. – Рассказывай.
Мы сели на кухне. Я обхватила кружку. Тёплая. На маминой кухне всегда пахло корицей – она добавляла её в чай, даже просто в чёрный.
И я рассказала. Всё. Про котлеты, про сапоги, про свитер с чужого плеча, про двенадцать минут мультиков. А потом про четыреста двадцать три тысячи.
Мама слушала. Не перебивала. Только моргала.
Когда я закончила, она поставила кружку. Положила руку мне на запястье.
– Валюш. Ты завтра с утра – в банк. Снимаешь свою часть.
– Мам. Это общий счёт. Это его счёт. На него нельзя.
– С общего счёта – он перевёл. Матери. Туда звонить будешь – там твои деньги.
– Они на её имя.
– Значит, через суд.
– Это долго.
– У тебя есть время. Ты молодая.
Я молчала. Потом сказала тихо:
– Я вернусь туда только за одним. За правдой. Чтобы она сказала в лицо – да, это твои деньги. Да, мы забрали.
Мама покачала головой.
– Не скажет. Они тебя растоптать попробуют. А ты стой.
Я стояла. Весь следующий день я стояла. И следующий.
***
Прошло два месяца.
Я сняла квартиру в соседнем районе – маленькую, однушку, за двадцать пять тысяч. На мои. На те самые десять тысяч, что я оставила себе в первый раз, плюс зарплата, которая теперь шла не в "копилку", а мне. Дети остались у мамы на время – у неё просторней, бабушка водит их в садик, я забираю вечером.
Юрист сказал: через суд реально. Есть чеки, есть история переводов, есть свидетели. Мама Владимира может упираться, но вклад открывался в период брака, и часть его – моя. Не вся. Но значительная.
Володя написал в первую неделю двадцать сообщений. Я не отвечала. На второй неделе стал звонить. Я не брала. На третью неделю приехал к маминому подъезду – мама вышла и сказала, что если он ещё раз сюда приедет, она вызовет полицию. Он больше не приезжал. Но пишет. Сначала "Валь, вернись, мы всё решим". Потом "ты воровка, ты украла из семьи". Потом "верни хотя бы часть, я по-хорошему прошу".
Лидия Николаевна, говорят, всей родне рассказывает – невестка-воровка, обобрала сына, ушла с детьми, бабушку лишила внуков. В одной версии я ещё и изменяла. В другой – была алкоголичка.
Свекровь я заблокировала на всех площадках. Видеться с внуками она не будет. Ни в этом году. Ни когда-либо. Я решила – и сыновьям сказала, что бабушка Лида уехала в другой город.
Я купила себе сапоги. Новые, чёрные, кожаные. За семь тысяч восемьсот. Хожу в них каждый день. Иногда смотрю на ноги и улыбаюсь. Странно улыбаться своим ботинкам в тридцать четыре года. Но я ничего с собой не могу поделать.
В морозильнике у меня лежит два килограмма мяса. Не на котлеты, не на праздник – просто на неделю вперёд. И полкило креветок. Креветок я никогда не пробовала до тридцати четырёх лет. Оказалось – вкусно.
Иногда ночью я думаю: может, я перегнула? Он всё-таки отец моих детей. Может, надо было дать шанс – поговорить, пойти к психологу, договориться о финансах, вернуть деньги со счёта, начать заново. Может, шесть лет – это мало, и люди меняются, если им объяснить.
А потом вспоминаю полкотлеты в тарелке у Тёмы. И двенадцать минут мультиков. И его "нет" на мою просьбу включить телевизор.
И становится спокойно.
Перегнула я тогда? Или правильно сделала, что забрала детей и ушла ночью, не дав ему шанса объясниться? И что теперь через суд отсуживаю свою долю, а не договариваюсь по-хорошему?
А вы, девочки, как бы поступили?