«Дочь по умолчанию». Роман. Автор Дарья Десса
Глава 54
…участвовать в жизни моей малышки, не просила денег, не угрожала алиментами и скандалами.
– Я родила, – голос Маши возвращает меня в реальность. – А через пару месяцев сказала, что мне надо вернуться на работу. Не могу же вечно дома сидеть, понимаешь? Скучно, когда только быт и ребёнок постоянно. Люблю своего малыша, но я же не только мать, ещё и человек. Мне нужно общение, какая-то своя жизнь.
– Прекрасно понимаю, – киваю на эти слова. И правда понимаю. Сама через это проходила, когда сидела в коротеньком декрете и чувствовала, как стены квартиры начинают давить.
– Тогда Белорецкий предложил, чтобы я перешла работать к ним в особняк, – Маша чуть заметно улыбается. – Стала горничной.
– Ты согласилась?
– Не сразу, – признаётся она. – Я думала, это же дико: любовница – и вдруг горничная в доме. Но он умеет быть очень убедительным, знаешь. Объяснил, что на работе между нами будут только деловые отношения. Никаких взглядов, намёков, никаких прикосновений. Я буду просто сотрудница, и всё. А Галина Марковна, жена его, редко бывает дома – у неё своя жизнь: бизнес, подруги, салоны красоты, благотворительность. Она меня практически не замечает. Ей всё равно, кто убирает, лишь бы чисто было и повсюду царил заведённый ею порядок.
Слушаю и поражаюсь: какая сложная, многослойная конструкция. И ведь работает же.
– И потом, – добавляет Маша тише, – я ведь с ним не ради денег или квартиры. Хочу это подчернить. Влюбилась. Вы мне, наверное...
– Мы договорились на «ты», – напоминаю мягко.
– Верно, прости. Не поверишь, но правда: влюбилась в него без памяти. Он добрый, заботливый, умный и интеллигентный. С хорошим чувством юмора. Ну, и в постели, конечно... – Маша осекается и хихикает, прикрыв рот ладошкой. – Извини, увлеклась. В общем, я стала работать у Белорецких. Это оказалось несложно: убираться умею, готовить – не очень, но там повар есть, от меня требуется только порядок поддерживать. Ну а потом...
– А ты не боялась, что жена Белорецкого вас застукает? – перебиваю я, потому что этот вопрос не даёт мне покоя.
– Конечно, боялась, – Маша кивает. – Особенно первое время. Думала, вдруг она что-то заподозрит, вдруг следить начнёт. Но Эдуард Валентинович как сказал, так и сделал: на работе – только работа. Он держит слово. Ни разу за эти годы он не позволил себе на территории дома ничего лишнего. Ни взгляда, ни жеста. Мы встречаемся у меня, в городе. Там всё совсем другое.
– А малыша ты с кем оставляешь, когда уезжаешь на работу? – спрашиваю, вспоминая, какая это была для меня проблема в своё время.
– Родителям отвожу, – просто отвечает Маша. – Они недалеко живут, через пару кварталов от меня. Соседний район. Мама на пенсии, она с удовольствием с внуком сидит. Говорит, что я молодец, что работаю, что не сижу на шее у мужика.
– И они знают, от кого ребёнок?
– Нет, – Маша улыбается, но в улыбке этой чувствуется лёгкая грусть. – Я им сказала, что у меня случился служебный роман на прежней работе, в ресторане. С кем-то из руководства. Ну, покрутили, а потом разбежались, а ребёнок остался. Поверили, конечно. Они же люди простые, работали всю жизнь на заводе и в поликлинике. Они не могут даже представить, что их дочка может иметь отношения с таким человеком, как Белорецкий. Слишком крутой уровень для их понимания. Это для них, как пришелец с другой планеты. И если скажу, то скорее всего сильно испугаются, так что лучше пусть живут в счастливом неведении.
– Да, верно, – соглашаюсь, поскольку сама, по сути, в таком же положении. – То есть ни Галина Марковна, ни Светлана не знают о ваших с Эдуардом Валентиновичем отношениях?
Горничная отрицательно мотает головой, и в этом жесте – уверенность человека, который пять лет хранит тайну и научился с ней жить.
– Никто не знает, – тихо говорит она. – И никто не узнает. Так надо.
– Ты смелая девушка. Очень, – заявляю ей, и в голосе моём, наверное, звучит искреннее восхищение. Смотрю сбоку на Машу и вижу, как в свете проезжающих фонарей меняется её лицо – то освещается ярко, то уходит в тень. – Ведь уже знаешь, что мы со Светой родные сёстры. И всё-таки рассказала мне, не побоялась, что я пойду и выложу всё это Светлане или Галине Марковне.
Маша на мгновение задумывается, чуть прикусывает губу. Видно, что она и сама уже задала себе этот вопрос раз.
– Во-первых, – начинает она медленно, словно взвешивая каждое слово, – мне захотелось тебе помочь с поисками дочки. Я как представлю, что с моим Егорушкой может такое произойти – ну, похищение там, или ещё что похуже, – так аж леденею от страха. Я же мать и понимаю, что ты сейчас чувствуешь. Это, наверное, самое страшное, что может случиться с женщиной. Когда твоего ребёнка нет рядом, и ты не знаешь, где он, с кем, что с ним...
Она замолкает, и я вижу, как её руки чуть заметно дрожат. Мы выезжаем на широкий проспект, фонари здесь горят ярче, и в их свете лицо Маши кажется совсем юным, почти девичьим, несмотря на все её рассказы о взрослой жизни.
– Во-вторых, – продолжает она чуть твёрже, – Белорецкие, они ведь Светлане не родные. Ты же знаешь? Она им никто по крови. Приёмная дочь. Я не все детали знаю, как это всё произошло.
– Подожди, – перебиваю я, потому что эта информация для меня новая. – Откуда вообще всё это знаешь? Неужели Эдуард Валентинович...
– Да, – Маша кивает, и в этом кивке чувствуется гордость. – Он мне всё рассказал. Я же говорю: человек открытый, искренний. С ним легко, понимаешь? Не играет, не притворяется, не носит масок. Как есть – таким и будет. И потом, – она чуть заметно краснеет, и даже в полумраке салона я замечаю этот румянец, – он очень любит меня. Может, из-за Егорушки прежде всего, потому что Егорушка – его единственный ребёнок и, наверное, уже единственный навсегда. Но мне всё равно приятно. Понимаешь? Радостно чувствовать, что ты кому-то нужна.
Я молчу, переваривая. В голове крутится мысль: вот оно как бывает. У кого-то – тайная любовь, ребёнок, подаренная квартира, работа в доме законной жены. А у кого-то – пустота, одиночество и поиски похищенной дочери. Несправедливо всё как-то устроено в этом мире.
– Не страшно тебе? – спрашиваю, глядя на дорогу. – Едем ночью, далеко, следить за похитителями. Мы же не знаем, кто они, что у них в голове, на что способны. Вдруг у них оружие? Вдруг заметят слежку?
– Конечно, страшно, – говорит горничная, и голос её чуть дрожит, но она старается держаться молодцом. – Я же не супергерой какой-то, не шпионка. Обычная девушка, мать, простая горничная. Но мне правда хочется помочь. Не могу я сидеть сложа руки, когда рядом такая беда. И потом... – она замолкает, подбирая слова. – А Света твоя, кажется, увлеклась своим молодым человеком. Ты заметила?
– Заметила, да, – усмехаюсь я, вспоминая лихорадочный блеск в глазах сестры, её нервные движения, постоянные взгляды на телефон. – Ещё как заметила. Прямо искрит от неё.
– Ещё бы! – Маша вдруг оживляется, и даже страх в её голосе отступает. – Там страсть такая, что от одного взгляда на них обжечься можно, – смеётся моя попутчица, и смех у неё лёгкий, заразительный. – Я когда видела их мельком, думала: ну всё, пропала девчонка. В хорошем смысле. Такое раз в жизни бывает, наверное. Чтоб вот так, с головой, без оглядки.
Мне становится весело – впервые за этот бесконечный, кошмарный день. Да, у сестрицы совсем разум помутился. Вот что значит долгое время была одна, а у самой гормоны бунтуют, возраст, наверное, такой, когда уже хочется не просто отношений, а всего и сразу. «Я бы тоже не прочь понежиться с кем-нибудь», – думаю немного с завистью, представляя мягкие простыни, сильные руки, чьи-то поцелуи... Но тут же мне становится очень стыдно. До красноты, до жжения в щеках.
Господи, о чём я думаю? У меня ребенка украли, а мне глупые мысли в голову лезут! Какая же я после этого мать? Что со мной не так? Отворачиваюсь к окну, чтобы Маша не заметила моего лица. В стекле отражается проплывающие огни, мои собственные глаза – усталые, красные. Тут же понимаю, что эти мысли – они не про похоть даже, не про животное желание. Это всё неутоленное, задавленное годами одиночества чувство простого женского счастья, которого я лишена многие годы.
Да и было ли оно у меня вообще, это счастье? Настоящее, без оглядки, без страха? Редкие встречи с шефом, на бегу, украдкой, с оглядкой на то, чтобы никто не увидел, не догадался. Потом быстрое расставание. Вот и вся история моей личной жизни. Короткая, как выстрел, и такая же болезненная.
Ну, а теперь мне вообще ни до кого. Теперь только одно имеет значение – только бы Катюшу вернуть! Только бы с моей лапочкой всё было хорошо! Я гоню прочь эти мысли о себе, о своих несбывшихся мечтах, о тёплых объятиях. Сейчас не до этого. Надо быть сильной, собранной, холодной. Думать только о дочке.
Маша, словно почувствовав моё состояние, замолкает и только сосредоточенно смотрит на дорогу. Мы едем дальше в ночь, навстречу неизвестности, и я молюсь, чтобы эта ночь закончилась хорошо.
***
Приезжаем в ночной Клиновск. Здесь стоит гробовая тишина, разве по окраинам где-то лают собаки, да изредка проедет одинокая машина. Фонарей там, где живет Иван Кузьмин, почти нет, улица утопает в полумраке. Только серп луны помогает что-то рассмотреть. Останавливаю машину метров за двести, поскольку слишком приметная. Дальше идём с Машей вдвоем, стараясь двигаться бесшумно. Специально даже спортивную обувь надели, джинсы и худи с капюшонами, чтобы издалека быть похожими на парней.
Вот и дом Кузьмина. Обходим его с тыльной стороны, там есть пожарный проезд. Я заприметила его ещё днем. Тут и забор оказывается не такой монолитный, пониже, и ещё темнее. Бросаю на участок комок земли. Если внутри есть собака, среагирует. Потом кидаю снова, ничего не происходит. Хотя точно помню: была собака. Когда Иван внутрь заходил, пес надрывался возле калитки. Скорее всего, он на цепи. Но ведь по ночам хозяева, как правила, животных отпускают. Но выхода нет.
– Мне надо перебраться через забор, – шепчу Маше. – Если что, сразу звони Николаю. Номер я тебе скинула.
Горничная кивает. Помогает мне подтянуться, и вот я уже сползаю с противоположной стороны. Сердце сейчас выскочит из груди, пот заливает глаза. Снимаю капюшон, дышать трудно. Страшно так, что ноги трясутся. Внимательно глядя, куда ступаю, чтобы на напороться, шагаю к дому. Он одноэтажный с этой стороны два окна рядом и одно чуть поодаль. В первом виден яркий свет, в других едва заметен. «Наверное, там спальня», – думаю и крадусь к ним.
Хорошо, дом не стоит на высоком цоколе, а на низком, кирпичном, около полуметра всего. Потому можно заглянуть в окно. Что и делаю, сдерживая дыхание, иначе мне кажется, что становлюсь шумнее тепловоза. За черным пыльным стеклом вижу телевизор, рядом шкаф, кресло. Мебель старая, советская ещё. Ковер на полу и стене. Никого нет.
Смещаюсь влево. И стоит мне чуть высунуть голову, как тут же прячусь: внутри кто-то показался. Лежит на диване, на боку, лицо обращено к окну. Может заметить. Но если не увижу, не пойму, кто это. Потихоньку выглядываю. С трудом различаю Ивана Кузьмина. Да, это он, причем спит в одежде. На табуретке рядом пустая бутылка водки, граненый стакан, тарелка с объедками. Ну понятно. Нажрался и вырубился. Значит, в этой комнате он один, и спальня в другом помещении.
Придётся снова обходить дом, чтобы рассмотреть. Как же страшно! Ведь если меня заметят, то могут и убить. «Да, наверняка так и сделают, речь идет об очень больших деньгах», – рассуждает барышня в моей голове. Но тут вступает и казачка: «Перестань трястись! Не будь глупой трусливой бабой, иди и смотри!» Приходится её слушаться.