Август 1991 года в Курске выдался таким жарким, что асфальт под ногами превращался в липкую черную кашу. Воздух застыл, пропитанный гарью, пылью и ощущением большой беды, которая висела над всей страной. Но в кабинетах городского УВД об огромной стране думали мало. У них под боком рос свой собственный монстр — Магомед Ахмедов по кличке Хан. Хан не просто руководил бандой, он владел городом. Его люди, затянутые в турецкую кожу и увешанные золотыми цепями, чувствовали себя богами.
Они заходили на рынки как хозяева, выбивали двери в кооперативные кафе и смеялись в лицо седым полковникам милиции. Закон в Курске был один — слово Хана.
В тот вечер в ресторане «Кристалл» было особенно шумно. За центральным столом сидела верхушка банды. Алексей Сенин, которого все звали Кротом, разливал по стаканам дорогой коньяк. Крот был водителем и шестеркой, человеком трусливым, но жадным до красивой жизни. Рядом развалился Сергей Кузьмин по кличке Танк, бывший боксер весом в 120 килограммов, чьи кулаки напоминали пивные кружки. Он любил ломать людям пальцы просто ради того, чтобы услышать характерный хруст.
Артур, которого за умение считать деньги называли Бухгалтером, что-то быстро записывал в блокнот. А во главе стола сидел сам Хан. На его лице, пересеченном старым шрамом через бровь, не было ни капли веселья. Он наслаждался не едой, а страхом, который вызывало его присутствие у других посетителей.
— Михаил отказался платить, — негромко сказал Бухгалтер, поправляя очки. — Сказал, что закон на его стороне. Смешной человек.
Хан медленно поднял взгляд. Михаил Иванович был начальником смены на заводе, человеком тихим, увлекавшимся шахматами. Он воспитывал двоих детей и верил в то, во что верить в 1991 году было уже опасно — в справедливость.
— Закон? — Хан усмехнулся, и эта усмешка не предвещала ничего хорошего. — Танк, съезди к нему ночью. Объясни, чья сейчас смена.
Никто из них тогда не знал, что этот короткий приказ станет началом их конца. Они думали, что убивают обычного работягу. Они не знали, что за спиной этого шахматиста стоит маленькая, сухая женщина в очках с толстыми линзами, которую в 43-м году немцы называли «ледяной ведьмой».
Екатерина Ивановна не плакала в морге. Она стояла над телом сына, и ее лицо казалось высеченным из серого камня. Санитар с помятым лицом, привыкший к чужому горю, старался не смотреть ей в глаза. Лицо Михаила превратилось в сине-черное месиво. Череп был вдавлен тяжелым армейским ботинком. Танк постарался на славу.
— Это он? — спросил следователь Гришин, стоя в дверях. Ему было невыносимо стыдно. Он знал, кто сделал это. Знал, что Крот сидел за рулем белой Лады, что Танк выходил из подъезда, вытирая руки платком. Но у него не было свидетелей. Весь город был парализован страхом.
— Это мой сын. — Голос Екатерины Ивановны прозвучал тихо, но в этой тишине было что-то такое, отчего санитар перестал жевать жвачку и непроизвольно выпрямился.
— Поймите, мы ничего не можем сделать, — Гришин отвел глаза. — Против лома нет приема. У Хана все схвачено. Идите домой, бабушка. Растите внуков. Живите тихо.
Екатерина Ивановна посмотрела на него. В ее взгляде не было обиды или просьбы. Там была пустота, в которой зарождался холодный расчетливый огонь. Она развернулась и вышла из душного здания морга. На улице солнце слепило глаза, но внутри у нее наступила полярная ночь. Мир рухнул. Сын в земле. Внуки Игорь и Маринка остались сиротами. А убийца в эту минуту наверняка ест шашлык и смеется.
Похороны были тихими. Люди боялись приходить, провожали процессию взглядами из-за зашторенных окон. Хан приехал сам. Он остановил свою черную Волгу у ворот кладбища и, прислонившись к капоту, наблюдал за тем, как гроб опускают в яму. Он пришел не извиняться. Он пришел насладиться вкусом чужого бессилия. Когда Екатерина Ивановна проходила мимо него, Хан сплюнул под ноги и ухмыльнулся.
Для него она была мусором, отработанным материалом истории. Но в этот момент в голове бывшей снайперши Третьей ударной армии что-то щелкнуло. Как взводится курок. Слезы высохли мгновенно. Спина выпрямилась. Взгляд доброй бабушки исчез. На секунду на бандита посмотрел солдат с личным счетом в 92 жизни. Хан этого взгляда не заметил. А зря. Это был его приговор.
Вечером в маленькой квартире на проспекте Дзержинского Екатерина задернула плотные шторы. Внуки спали, всхлипывая во сне. Она подошла к старому буфету, отодвинула тяжелый ящик с крупой и нажала на скрытую панель. Тайник открылся с легким щелчком, пахнуло оружейным маслом, старой кожей и порохом — запахами, которые невозможно забыть даже спустя сорок лет.
На стол легли предметы из другой, почти забытой жизни. Выцветшая гимнастерка с орденом Красной Звезды, значок «Снайпер РККА» и старый потрепанный блокнот. Она открыла его. Четыре имени, четыре города, четыре подруги, которые давали клятву на крови в мае 45-го в Берлине. Вера, Ласточка, Воронеж. Тамара, Сова, Орел. Лидия, Стрела, Тула. Анна, Гроза, Смоленск. Екатерина сняла трубку телефона. Диск провернулся с сухим треском.
— Алло! — раздался хриплый сонный голос на том конце провода.
— Вера, это Катя, — сказала она. Голос ее был твердым, как сталь. — Это Ведьма.
На том конце повисла тишина. Слышно было только прерывистое дыхание.
— Убили моего Мишу, — продолжала Екатерина. — Закон мертв.
Тишина длилась долго, а потом голос Веры изменился. Он помолодел на сорок лет. В нем появилась та самая боевая хватка, с которой они ползли по нейтральной полосе под обстрелом.
— Поняла, — коротко ответила Вера. — Какой код?
— Код красный. Полная зачистка. Сбор семнадцатого у меня. Выезжай.
Екатерина положила трубку. Она подошла к окну и посмотрела на ночной город, где в свете неоновых вывесок гуляли убийцы ее сына.
— Вы хотели войны, — прошептала она в темноту. — Вы ее получите.
17 августа в квартире на Дзержинского пахло мятой и свежим печеньем. Если бы кто-то заглянул в окно, он увидел бы идиллическую картину. Пять пожилых женщин пьют чай из фарфоровых чашек. На столе — кружевная скатерть, вазочка с печеньем «Юбилейное». Но если бы случайный свидетель подошел ближе, кровь застыла бы у него в жилах. Рядом с блюдцами лежала карта города, расчерченная красным карандашом. Они приехали по первому зову, без лишних вопросов. Вера, бывшая медсестра полевого госпиталя, теперь грузная женщина с одышкой, выставила на стол аптечку. В пузырьках из-под корвалола была несердечная микстура.
— Здесь стрихнин, — сказала она буднично, словно говорила о сахаре, — а здесь концентрированный никотин. Останавливает сердце за три секунды. Имитация инфаркта.
Лидия, сухопарая и жилистая, уже успела пройтись по рынку и вокзалу в образе нищенки.
— Их восемь, Катя, — доложила она, — но главарей четверо.
Она выложила на карту четыре фотографии, добытые через уличных фотографов. Екатерина Ивановна поправила очки. В ее глазах не было жалости. Только холодная бухгалтерия смерти.
— Давайте разберем цели, девочки. Как в 43-м. Цель номер один. Алексей Сенин. Крот. Водитель. Трус любит выпить. Живет в полуподвале. Его страх — вернуться в грязь, из которой он вылез.
Анна, бывшая связистка, коротко спросила:
— Оружие?
— Винтовка в музее, — ответила Екатерина. — В зале боевой славы. Сторож — наш дядя Коля.
В ту ночь над Курском ударила гроза. Две тени скользнули к черному входу краеведческого музея. Старый сторож открыл дверь молча. Он видел глаза Кати Беловой и знал, зачем она пришла. В таких случаях вопросы оскорбительны. Екатерина прошла в темный зал. Разбив стекло витрины локтем, обернутым в шаль, она взяла СВТ-40.
— Тяжелая, холодная, родная. — Она передернула затвор. Звук был сухим и маслянистым. Механизм, спавший сорок лет, проснулся.
Дядя Коля протянул ей сверток в промасленной бумаге.
— Семь патронов, Катюша. Трофейные. Береги.
— Мне хватит, — ответила она.
План был готов. Первым должен был уйти Крот.
— Он слабое звено, — сказала Вера, набирая в шприц прозрачную жидкость. — Он любит красивую жизнь. Мы устроим ему вечеринку, которую он не переживет.
***
Утро 18 августа началось для банды Хана, как обычно. Они собирали дань на рынке, смеялись и пили пиво, чувствуя себя королями. Они не замечали, как за углом у бочки с квасом стоит сгорбленная старушка и внимательно смотрит на них сквозь толстые линзы очков. Алексей Сенин, он же Крот, в этот день чувствовал себя особенно паршиво. Ночью ему снились какие-то странные сны, запах сдобных булочек и звук падения гильзы на бетон. Он списал это на вчерашний коньяк.
Вечером, когда он возвращался к своей Ладе, к нему подошла маленькая женщина.
— Сынок, — прошамкала она, — помоги бабушке сумку донести до подъезда. Тяжелая, мочи нет.
Крот хотел послать ее подальше, но тут заметил, что старушка держит в руках пакет, из которого божественно пахло свежей выпечкой.
— Ладно, мать, давай сюда, — буркнул он, забирая сумку.
Он не заметил, как за его спиной из тени вышла вторая женщина. Он не почувствовал легкого укола в плечо, принял его за укус комара. Через пять минут Крот вошел в свою квартиру. В голове начало шуметь. Он сел в кресло, пытаясь расслабиться, но сердце вдруг начало биться с частотой пулемета, а потом резко замерло. В носу стоял отчетливый сладковатый запах свежих булок. Крот попытался вдохнуть, но легкие не слушались. Перед глазами все поплыло. Последнее, что он увидел, была его открытая форточка, в которой на секунду показалось лицо старушки в очках. Она не улыбалась. Она просто смотрела, как он умирает.
Когда через час Танк заехал за ним, он нашел Крота в кресле. Глаза водителя были широко открыты, на лице застыла маска невыразимого ужаса. На столе лежала одна единственная сдобная булочка, еще теплая. Танк выругался и набрал номер Хана.
— Крот помер, шеф. Кажется, сердце.
В трубке воцарилось молчание.
— Сердце? — переспросил Хан. — В двадцать пять лет? Танк, осмотри там все. Это не просто так.
Танк осмотрел квартиру, но не нашел ни следов взлома, ни борьбы. Только этот странный запах выпечки, который почему-то вызывал у огромного бандита дрожь в коленях. Он не знал, что охота началась, и что он следующий в списке.
Похороны Крота прошли под проливным дождем. Магомед Ахмедов, которого все звали Хан, стоял у края разверстой могилы, засунув руки в карманы дорогого плаща. Он смотрел, как капли воды стекали по лакированной крышке гроба. Крот был никем, расходным материалом, но его смерть оставила во рту Хана кислый привкус страха.
— Сердце, говоришь? — Хан обернулся к Танку. — В двадцать пять лет...
Сергей Кузьмин, огромный как платяной шкаф, переступил с ноги на ногу. Грязь чавкала под его импортными ботинками. Танк чувствовал себя неуютно. Ему казалось, что за деревьями на старом кладбище кто-то стоит, но там были только покосившиеся кресты да промокшие венки.
— Врачи сказали, острая недостаточность, — пробасил Танк. — Перебрал, мол, парень. Нервишки не выдержали. Время-то сейчас какое, шеф? Перестрелки, дележка.
Хан не ответил. Он медленно обвел взглядом присутствующих. Его банда — 30 крепких парней, прошедших через спортзалы и уличные драки. Они были вооружены, наглы и уверены в своей силе. Но сейчас в их глазах он видел тень сомнения.
— Бухгалтер, что с машиной Крота? — спросил Хан.
Артур, стоявший чуть поодаль под зонтом, поправил очки.
— Машину отогнали в бокс, осмотрели каждый сантиметр. Ничего. Ни проводов, ни следов взлома. Только... — он замялся.
— Что только? Говори быстро.
— В салоне нашли аудиокассету. Старую такую, советскую, МК-60. На ней ничего не написано.
Хан нахмурился.
— И что там? Музыка?
— Не знаю, шеф, мы еще не слушали. Думали, Крота личная.
— Вечером соберемся у меня, — отрезал Хан. — Проверим это личное.
Квартира Хана на последнем этаже новой девятиэтажки была крепостью. Дубовые двери с обивкой, решетки на окнах, в коридоре постоянно дежурили двое с автоматами. Здесь он чувствовал себя в безопасности. На столе стоял японский двухкассетный магнитофон, предмет зависти половины города. Хан вставил кассету и нажал кнопку. Послышалось шипение, треск, а потом из динамиков раздался голос.
Это был не голос бандита и не голос врага из конкурирующей группировки. Это был тихий, дребезжащий голос пожилой женщины. Она что-то напевала. «Ой, туманы мои, растуманы! Ой, родные леса и луга!» Песня прервалась резким щелчком. А потом заговорил другой голос, более твердый и холодный.
— Слышишь меня, Магомед? Ты думал, что город — это твоя лавка, где ты можешь брать все, что хочешь? Ты убил Мишу. Ты раздавил его жизнь своим грязным сапогом. Ты думал, за него некому заступиться?
Хан вскочил с дивана. Его лицо побледнело, а шрам на брови стал багровым.
— Кто это? — прорычал он. — Танк! Кто это записал?
Танк и Бухгалтер переглянулись. В комнате стало очень тихо. Голос на кассете продолжал, и от его спокойствия по спинам здоровых мужиков поползли мурашки.
— Мы не полиция. Мы не будем зачитывать тебе права. Мы просто заберем ваше время. По одному. Сначала Крот. Теперь очередь большого человека. Того, кто любит ломать кости. Танк, ты слышишь? Ты же любил бабахать порохом на полигоне. Скоро ты его снова почувствуешь. Последний раз.
Запись оборвалась. Магнитофон продолжал крутить пустую пленку, издавая мерный шелест.
— Это шутка? — Бухгалтер нервно хихикнул. — Какая-то сумасшедшая бабка раздобыла рацию или микрофон. Шеф, это же просто смешно!
Хан ударил кулаком по столу так, что хрустальная ваза подпрыгнула.
— Смешно? Крот в земле! Это смешно? Танк! С этого дня! Никакой водки, никаких баб! Сидишь в зале или в машине! Охрану удвоить! Бухгалтер! Пробей по своим каналам! Не нанимал ли кто старичков из КГБ? Голос может быть изменен! Это старый трюк!
Но Хан ошибался. Это не был трюк. В то же самое время в маленькой кухне Екатерина Ивановна аккуратно чистила картошку. Рядом на табурете сидела Тамара по кличке Сова. В войну Тамара была лучшим наблюдателем полка. Она могла часами лежать неподвижно в сугробе, замечая малейшие движения веток за 300 метров. Сейчас ее глаза, скрытые морщинами, по-прежнему видели все.
— Танк заперся в спортивном клубе «Титан», — негромко сказала Тамара. — С ним четверо бойцов. Из здания не выходит. Еду им привозят доставкой из ресторана.
Екатерина Ивановна кивнула.
— Он боится. Это хорошо. Страх делает человека невнимательным. Он ждет киллеров, он ждет парней в плащах и с пистолетами. Он не ждет того, что придет изнутри.
— Анна уже на месте? — спросила Катя.
— Да. Устроилась уборщицей в этот «Титан» еще три дня назад. Ее никто не замечает. Для них она просто баба Аня, которая ворчит и моет полы шваброй.
Екатерина посмотрела на свои руки. Пальцы были узловатыми от артрита, но ладони оставались чуткими.
— Пора, — сказала она. — Танк слишком долго топчет эту землю.
Спортивный клуб «Титан» располагался в бывшем здании Дома культуры. Внутри пахло старым потом, кожей боксерских груш и железом. Танк сидел в тренерской, закинув ноги на стол. Перед ним стояла начатая бутылка водки и тарелка с холодным мясом.
— Слышь, Вано! — крикнул он охраннику в коридоре. — Ты там не спи. Если увидишь кого подозрительного, вали наглухо.
Вано, молодой парень с коротким ежиком волос, зевнул.
— Да кто сюда сунется, Васильевич, тут мышь не проскочит.
Мимо Вано неторопливо прошла пожилая женщина в синем халате. Она тащила за собой тяжелое ведро с грязной водой.
— Ох, натоптали ироды! — прошамкала она, не глядя на бандита. — Все тут и тут, а толку никакого! Понаставили железок, делать нечего.
Вано даже не повернул головы. Для него эта женщина была частью интерьера, такой же старой и ненужной, как облупившаяся краска на стенах. Анна, она же Гроза, зашла в раздевалку. Там было пусто. Она поставила ведро, выпрямилась, и ее движения вдруг обрели пугающую четкость. Из кармана халата она достала небольшой баллончик без этикетки и тонкую резиновую трубку.
Она знала систему вентиляции этого здания как свои пять пальцев. В 44-м ей приходилось пробираться по канализационным трубам в Варшаве, чтобы передать донесения. По сравнению с тем адом вентиляционная шахта «Титана» была прогулочным проспектом. Она приставила трубку к решетке, ведущей прямо в тренерскую, где сидел Танк.
— Это тебе за того мальчика, которого ты забил в подъезде, — прошептала она. — И за всех остальных.
Она нажала на клапан. Бесцветный, лишенный запаха газ медленно потек вниз. Это была разработка секретных лабораторий, которую Вера сохранила еще с тех времен, когда работала в спецгоспитале. Он не убивал сразу, он вызывал дикую неконтролируемую панику и галлюцинации. Через десять минут Танку стало душно. Ему показалось, что стены комнаты начали сжиматься.
— Вано! — крикнул он, но голос сорвался на хрип.
Вместо ответа он услышал странный звук, как будто сотни маленьких ножек бегут по полу. Ему почудилось, что из углов выползают тени — тени людей, которых он убил за эти годы. Танк схватил пистолет, выскочил в коридор и начал палить во все стороны.
— Уйдите! Прочь! — орал он, выпучив глаза.
Охранники подбежали к нему, пытаясь перехватить руки, но обезумевший великан отшвыривал их, как кегли. Он ворвался в зал с тренажерами. Ему казалось, что тяжелые блины от штанг превращаются в черепа. В дальнем конце зала стояла она, та самая уборщица. Но в тусклом свете ламп она казалась Танку огромной фигурой в военной форме, за спиной которой стояла стена огня.
— Ты! — прохрипел он, направляя на нее пистолет.
Анна не шевельнулась. Она просто смотрела на него. В ее руке был не пистолет, а обычный садовый секатор, которым она только что перерезала страховочный трос тяжелого боксерского мешка весом в 150 килограммов. Мешок висел прямо над головой Танка. Она сделала один шаг назад и дернула за скрытую леску. Танк даже не успел поднять голову. Чудовищный удар обрушился на него сверху. Грохот падения мешка разнесся по всему залу, заглушив последний хрип бандита.
Когда через минуту в зал ворвались охранники, они увидели только неподвижное тело своего главаря под грудой железа и кожи. Окно в конце зала было открыто, а на полу лежала забытая тряпка для мытья полов.
Хан сидел в своем офисе, когда пришло известие о смерти Танка. Он не кричал, он просто молча смотрел в окно на ночной Курск.
— Что это было? — тихо спросил Бухгалтер, стоя у двери. Его руки заметно дрожали.
— Охранники говорят, он с ума сошел, начал стрелять в пустоту, а потом этот мешок... несчастный случай, трос перетерся.
— Два несчастных случая за два дня не бывает, — Хан обернулся. Его глаза горели лихорадочным блеском. — Это война, Артур. Настоящая. Против нас работают профессионалы. Никакие это не бабки. Это спецназ или ГРУ. Кто-то хочет прибрать город к рукам и использует этот дешевый цирк с кассетами для отвода глаз. Что будем делать?
Бухгалтер вытер пот со лба.
— Собирай всех. Завтра мы устроим зачистку. Пройдемся по всем старым адресам, по всем, кто мог иметь зуб на нас. И найдите мне эту бабку, которая живет на Дзержинского. Мать того шахматиста!
Хан подошел к столу и взял кассету. Он хотел раздавить ее, но почему-то не смог.
— Мы поедем к ней завтра утром, — сказал он. — Я хочу посмотреть ей в глаза. Если это она наняла людей, она скажет мне имена.
Хан не знал, что в этот момент за дверью его офиса в темном коридоре одна из невидимок, Лидия, уже пометила мелом его дверь. Маленький белый крестик, который означал только одно — время Хана почти истекло. Но прежде чем наступит финал, им нужно было убрать Бухгалтера, того, кто знал все счета и все входы-выходы.
Утром, когда Хан спустился к своей машине, он обнаружил на лобовом стекле записку. Она была написана аккуратным каллиграфическим почерком, каким пишут учителя начальных классов. «Магомед, ты забыл покормить птиц. Они очень голодны. Мы придем к тебе в полдень. Будь дома». Хан скомкал бумагу и бросил ее в лужу.
— К бабке! Живо! — крикнул он водителю, который заменил Крота.
Машина рванула с места, обдав грязью прохожую старушку с авоськой, в которой лежали пустые бутылки из-под молока. Старушка проводила машину долгим тяжелым взглядом и что-то прошипела в маленький радиоприемник, спрятанный в воротнике пальто.
— Объект выдвинулся, — сказала она. — Вера, встречай гостей! У них будет сюрприз.
***
Утро 19 августа 1991 года встретило город странным тягучим оцепенением. По телевизору бесконечно крутили «Лебединое озеро». Для всей страны это был день ГКЧП и танков на улицах Москвы, но для Курска это был день, когда страх в банде Хана превратился в ледяной ужас. Черная Волга Хана затормозила у облупленного подъезда на проспекте Дзержинского. Из машины вышли трое. Сам Хан и двое новых охранников, сменивших погибших. Хан поправил воротник плаща. Он чувствовал себя не в своей тарелке. Здесь, среди покосившихся детских качелей и развешенного на веревках белья, его власть казалась чем-то ненастоящим, призрачным.
У подъезда на лавочке сидели три старушки. Они были похожи одна на другую. Платочки, поношенные кофты, в руках авоськи с пустыми кефирными бутылками. Они о чем-то тихо переговаривались, не обращая внимания на вооруженных мужчин.
— Эй! — Хан остановился перед ними. — Екатерина Белова здесь живет!
Одна из женщин, самая маленькая, с добрыми глазами, медленно подняла голову. Это была Вера. Она посмотрела на Хана так, словно видела перед собой не грозного бандита, а назойливое насекомое.
— А тебе зачем, милок? — прошамкала она. — Катя-то дома, чаек пьет. Только не принимает она сегодня. Голова у нее с погоды разболелась.
Хан усмехнулся, обнажив золотые зубы.
— Она меня примет. У нас с ней незаконченный разговор.
Он двинулся к двери, но Вера вдруг добавила вдогонку:
— Ты бы, сынок, обувь вытирал. В нашем доме чистоту любят, а грязь мы быстро выметаем вместе с мусором.
Хан замер на секунду. В ее голосе не было страха, было нечто другое, спокойная уверенность человека, который знает, что будет дальше. Он тряхнул головой, отгоняя наваждение, и вошел в темный подъезд.
В квартире Екатерины Ивановны было чисто и пахло лавандой. Она сидела за столом, накрытым белой скатертью. Перед ней стояла чашка чая и лежала раскрытая книга — мемуары маршала Жукова. Хан ввалился в комнату без стука. Его люди остались в коридоре, загородив выход.
— Ну что, мать? — Хан сел напротив, не снимая кепки. — Поговорим о твоем сыне.
Екатерина Ивановна медленно перевернула страницу. Она не подняла глаз.
— О моем сыне говорить уже поздно, Магомед. О нем теперь говорят только ангелы. А вот о тебе, о тебе скоро заговорят черви.
Хан рассмеялся, но смех вышел сухим и нервным.
— Ты думаешь, я не понял? Эти твои кассеты, эти несчастные случаи, ты наняла кого-то. Кто это? Парни из Афгана? Или кто-то из бывших конторских? Слушай меня внимательно. Я найду их, и когда я их найду, я буду резать их по кусочку на твоих глазах, а потом примусь за твоих внуков.
Екатерина, наконец, подняла взгляд. Она посмотрела прямо в зрачки Хана. В этот момент он почувствовал, как по спине пробежал странный холодок. В ее глазах не было ни капли той слабости, которую он привык видеть у жертв. Это был взгляд снайпера, поймавшего цель в перекрестии.
— Ты видишь вокруг себя врагов, Магомед, — тихо сказала она. — Ты ищешь наемников с автоматами, ты смотришь в окна, ждешь засады на дорогах, но ты не видишь главного. Ты уже мертв, просто твое тело еще об этом не знает.
— Ты мне угрожаешь, бабка? — Хан вскочил, опрокинув стул. — Да я этот дом по кирпичу разнесу.
— Иди! — Екатерина Ивановна снова опустила глаза в книгу. — Тебя уже заждались. Твой Бухгалтер очень хочет с тобой встретиться.
Хан вылетел из квартиры, едва не сбив своих охранников. В голове набатом билось одно слово — «Бухгалтер». Артур, он же Бухгалтер, в это время находился в панике. После смерти Танка он понял, что следующая цифра в этом кровавом уравнении — его собственная жизнь. Он не был бойцом. Он умел считать деньги, подкупать чиновников и строить финансовые схемы. Но он совершенно не знал, как воевать с призраками. Он сидел в небольшом офисе на окраине города за железной дверью. Перед ним на столе лежали пачки купюр и загранпаспорт. Он собирался бежать. В 1991 границы становились прозрачными для тех, у кого были доллары.
— Алло! — Он в пятый раз набирал номер Хана. — Магомед, тут странное что-то. У меня под окнами какая-то бабка третий час стоит. С авоськой. Просто стоит и смотрит.
— Какая бабка, Артур? — раздался в трубке рык Хана. — У нас тут весь город в бабках. Соберись, тряпка. Я еду к тебе.
Бухгалтер подошел к окну. Старушка действительно стояла там. Это была Лидия. Она не пряталась. Она просто смотрела на второй этаж, где за шторами дрожал от страха. Лидия вынула из кармана старые карманные часы и посмотрела на циферблат. «Пора», — подумала она.
Артур услышал странный звук, как будто кто-то тихо скребся в дверь. Он схватил свой пистолет, маленький изящный Вальтер, и подошел к выходу.
— Кто там? Степан, это ты?
Ответа не было, только мерное «тик-так, тик-так» из-за двери. Артур резко распахнул дверь. В коридоре было пусто. Только на полу лежал старый детский мячик, который медленно катился к его ногам. Бухгалтер вытер пот со лба.
— Совсем нервы сдали, — прошептал он.
Он вернулся к столу, схватил папку с документами и направился к черному выходу. Он не заметил, что на дверной ручке был тонкий, почти невидимый слой серого порошка. Бухгалтер взялся за нее голой рукой. Через две минуты, уже в своей машине, он почувствовал, что пальцы начали неметь. Потом онемение поползло выше к локтю. Артур попытался нажать на тормоз, но нога стала ватной. Машина медленно катилась по пустынной улице. В глазах потемнело. Он попытался крикнуть, но горло сковал спазм. Перед тем, как окончательно потерять сознание, он увидел в зеркале заднего вида, как на заднем сиденье его машины сидит женщина. Она была пожилой, в аккуратном берете. В руках она держала спицы и недовязанный шарф.
— Слишком много ты считал, Артурка, — раздался ее голос, спокойный и монотонный. — Но одну цифру ты забыл. Срок годности твоей совести вышел сорок лет назад.
Машина Бухгалтера плавно съехала в кювет и врезалась в старое дерево. Удар был не сильным, но Бухгалтер уже не дышал. Его сердце остановилось от редкого яда, который впитывается через кожу, подарок из старых архивов, которые сохранила Вера.