Когда Хан прибыл на место аварии, там уже была милиция. Следователь Гришин, тот самый, что принимал заявление у Екатерины Ивановны, стоял у разбитой машины и курил.
— Ну что там? — Хан подошел к нему, игнорируя оцепление.
Гришин посмотрел на него с нескрываемым презрением.
— Очередное сердце, Магомед. Твой Бухгалтер, видно, слишком много работал, переутомился.
Хан посмотрел на тело Артура, которое вытаскивали из машины. Лицо Бухгалтера было спокойным, почти умиротворенным.
— Это не сердце, — прошептал Хан. — Это они.
— Кто они? — Гришин прищурился. — Ну что там?
Хан не ответил. Он огляделся вокруг. На другой стороне улицы, у газетного киоска, стояла очередь. В основном пенсионерки. Они обсуждали пустые полки, ГКЧП и погоду. Десятки старых женщин в одинаковых платках. Хана внезапно прошиб холодный пот. Он вдруг понял, что они везде. Они — те, кого он никогда не замечал. Они — те, кто моет полы в его офисах, те, кто продает семечки у его казино, те, кто живет в соседних квартирах. Они — невидимая армия, которая окружила его со всех сторон.
— Магомед! — крикнул один из его охранников, указывая на лобовое стекло Волги Хана.
Там под дворником лежала маленькая вязаная пинетка. Детская, голубого цвета. В таких часто гуляют внуки. Но к пинетке была приколота записка, написанная красным карандашом. «Мише было 32. У тебя осталось 32 часа».
Хан выхватил пистолет и начал стрелять в воздух.
— Выходите! — орал он, вращая глазами. — Выходите, суки! Покажитесь! Я вас всех перевешаю на этих фонарях!
Люди в очереди у киоска вздрогнули, начали разбегаться. И только одна старушка осталась на месте. Она медленно повернулась к Хану, поправила очки и едва заметно улыбнулась. Это была Тамара! В ее руке был обычный зеркальный осколок, которым она поймала солнечный зайчик и пустила его прямо в глаза Хану. Свет на мгновение ослепил его. Когда зрение вернулось, старушки уже не было. Она словно растворилась в душном воздухе августа.
Вечером того же дня оставшиеся в живых члены банды собрались в загородном доме Хана. Это была настоящая крепость с высоким забором и колючей проволокой.
— Нас осталось десять, — сказал Саня Седой, бывший десантник. — Бухгалтер был мертв, и теперь за него говорю я. Шеф, парни на взводе. Они говорят, что это проклятие. Сначала Крот, потом Танк, теперь Артур. Никаких следов, никаких пуль. Это не спецназ. Это чертовщина какая-то.
Хан сидел в кресле, сжимая в руке стакан с водкой. Он не пил. Он слушал тишину.
— Это не чертовщина, Седой. Это война на изнурении. Они хотят, чтобы мы сошли с ума. Но они совершили ошибку. Они дали мне время! Тридцать два часа! — Он поднял взгляд, его глаза были налиты кровью. — Собирай всех, кто остался. Мы не будем ждать. Завтра мы сожжем тот дом на Дзержинского вместе со всеми его жильцами. Если они хотят играть в войну, они ее получат. Настоящую войну с огнем и трупами.
В этот момент в доме внезапно погас свет. Загудел резервный генератор, но через секунду и он захлебнулся, издав предсмертный хрип.
— Что за дела? — крикнул Седой.
В полной темноте раздался тихий свистящий звук, как будто кто-то выпустил воздух из шины. А потом послышался голос. Он шел отовсюду, из динамиков системы оповещения, которые Анна успела перенастроить еще днем.
— Вставай, страна огромная! Вставай на смертный бой! — зазвучала старая потрескивающая запись.
Хан выстрелил в потолок, в темноту.
— Заткните это! Найдите ее!
Но песня продолжалась, и в этом величественном и грозном марше было что-то такое, отчего даже видавших виды убийц затряслись руки. Они поняли, что крепость превратилась в ловушку. За окном, в густой траве у забора, Екатерина Ивановна медленно укладывала винтовку на сошки. Она видела в прицел ночного видения, как в окнах дома мечутся тени.
— Первый пошел, — шепнула она, нажимая на спуск.
Стеклянная дверь на террасу разлетелась в пыль. Саня Седой, стоявший у окна, даже не успел вскрикнуть. Пуля калибра 7.62, выпущенная из старой, но идеально пристреленной винтовки СВТ, прошла точно сквозь его горло. Он упал на дорогой ковер, заливая его кровью, которая в свете аварийных фонариков казалась черной.
— Снайпер! — заорал кто-то из парней, падая на пол.
В доме началась истерика. Это были люди, привыкшие убивать безоружных или стрелять в упор из Макаровых, но они никогда не сталкивались с профессиональной охотой. В темноте, под звуки старого марша, доносившегося из динамиков, они чувствовали себя не хозяевами жизни, а мишенями в тире. Хан лежал за массивным дубовым столом, прижав пистолет к груди. Его дыхание было тяжелым и прерывистым.
— Седой мертв, — доложил один из бойцов, ползком пробираясь к боссу. — Шеф, надо уходить через подвал. У них тепловизоры или что-то еще. Они видят нас в темноте.
Хан злобно сплюнул. Он не знал слова «тепловизор», но понимал, что противник видит их лучше, чем они его.
— В подвал! Живо! — скомандовал он. — Там бетонные стены. Пуля не возьмет.
Они двинулись гуськом, прижимаясь к стенам. Шесть человек — все, что осталось от могущественной империи Хана. Они спускались по широкой лестнице, вздрагивая от каждого шороха. Им казалось, что из каждой тени на них смотрят глаза тех, кого они когда-то обидели. В подвале было прохладно и пахло сыростью. Здесь Хан устроил настоящий бункер. Запасы еды, воды, отдельный выход, ведущий к лесу за забором.
— Здесь пересидим, — Хан сел на ящик с тушенкой. — Наступит утро, приедут наши из города, и мы перепашем это поле вдоль и поперек. Я хочу знать, кто стрелял.
— Шеф! — голос молодого бандита по имени Димон дрожал. — А если это не люди? Ну, в смысле, вы слышали ту запись? Моя бабка такие песни слушала. Это же с сороковые годы. Может, это Мстители Козея?
Хан ударил его наотмашь по лицу.
— Заткнись! Мстители! Это наемники. Кто-то очень богатый и очень умный нанял стариков из спецслужб. Они используют психологию, но пуля у них самая обычная, свинцовая. Если мы их поймаем...
Договорить он не успел. В углу подвала стоял старый радиоприемник «Ригонда», который Хан притащил сюда просто как антиквариат. Внезапно он зашипел, и из динамика посыпался голос. Но не песня. Это был голос Лидии.
— Магомед, — сказала она, и в ее интонации было что-то материнское, отчего у Димона поползли мурашки по коже. — Ты спрятался в яму, как крыса. Мы так и думали. Вы всегда прячетесь в ямы, когда пахнет жареным. В 42-м мы выкуривали таких, как ты, из дотов обычным бензином и смекалкой.
Хан вскочил и начал стрелять в радиоприемник. Пули разнесли дерево и лампы, но голос не умолкал. Он шел теперь из системы вентиляции.
— У тебя осталось тридцать часов, Магомед. Но твои люди, они не доживут до рассвета. Саня Седой уже ждет вас там, где нет солнца. Кто следующий? Димон? Ты же любишь быстрые машины, сынок?
— Мое имя? Шеф, я не хочу здесь подохнуть!
— Всем молчать! — Хан схватил Димона за куртку. — Это микрофоны. Они поставили их заранее.
— Значит, кто-то из своих сдал? Бухгалтер?
— Нет, он мертв. Кто-то другой.
В этот момент в подвале начал распространяться странный запах. Это не был газ, как в случае с Танком. Это был запах старой сухой полыни и паленой шерсти. Древний, деревенский запах, который никак не вязался с современным особняком.
— Что это? — Саня-младший зачихал.
— Дым! — Хан посмотрел на вентиляционную решетку. — Они что-то подожгли в трубах.
Вентиляция начала извергать густые клубы серого дыма. Глаза мгновенно резало, горло сдавило спазмом.
— На выход! К лесу! — закричал Хан. — Лучше пуля в поле, чем задохнуться здесь, как тараканы!
Они рванули к потайной двери. Выбив засов, бандиты выскочили в ночную прохладу. Лес стоял стеной всего в 20 метрах. Трава была высокой, по пояс и покрытой росой. Они бежали, не разбирая дороги, стараясь быстрее скрыться в тени деревьев. Но они не знали, что это поле было подготовлено. Тамара, Сова, лежала в траве, слившись с землей. На ней был старый маскировочный халат, лохматка, который она сшила сама из обрезков мешковины. В руках у нее был не автомат, а моток тонкой стальной проволоки и несколько сигнальных ракет, оставшихся еще с тех времен, когда она служила в разведке. Она видела бандитов как на ладони. Они бежали кучно, толкая друг друга.
— Глупые дети! — прошептала она. — Вас учили стрелять в тире, но вас не учили слышать землю.
Она дернула за леску. Первым упал Димон. Он не просто споткнулся. Его нога попала в простую, но эффективную ловушку — петлю из проволоки, скрытую в траве.
— Нога! Моя нога! — завопил он.
Остальные притормозили, и это было их второй ошибкой. В небо с шипением взлетела осветительная ракета. На несколько секунд поле стало светлым, как днем. Бандиты замерли, ослепленные резким магниевым светом. И тут заговорила СВТ Екатерины Ивановны. Два выстрела, коротких, как хлопки в ладоши. Саня-младший и еще один боец рухнули в траву. Они даже не поняли, откуда пришла смерть. Екатерина била с трехсот метров, из глубины леса, меняя позицию после каждого выстрела. Для нее это была не охота, а обычная работа по очистке территорий от вредителей.
— Рассыпаться! — орал Хан, падая в грязь. — Огонь по лесу!
Оставшиеся трое начали беспорядочно палить из автоматов в сторону деревьев. Огненные трассы резали ночную мглу, пули косили ветки, но ответа не было. Тишина была страшнее выстрелов.
— Шеф, они нас перещелкают по одному! — один из бойцов вскочил и бросился бежать в сторону шоссе.
Он пробежал 10 метров, когда из темноты прямо из-под земли выросла фигура. Это была Лидия. В свои 70 она двигалась удивительно легко. В ее руке блеснул старый кавалерийский кортик. Одно точное движение, и бандит повалился в грязь. Лидия тут же исчезла, словно ее и не было.
Хан остался один. Рядом в траве скулил раненый Димон, прижимая сломанную ногу к груди.
— Заткнись! — прошептал Хан, подползая к нему. — Слышишь, замолчи, или я сам тебя пристрелю!
Димон только всхлипывал. В лесу запела птица. Странно, по-весеннему, хотя был август. Это был сигнал.
— Магомед, — голос Екатерины теперь звучал совсем близко. — Твои люди кончились. Остался только ты и этот щенок. Мы даем тебе шанс. Бросай оружие и выходи на дорогу.
— Не дождётесь! — Хан вскинул пистолет и выстрелил в сторону голоса. — Выходите и деритесь, как мужики, старые ведьмы!
— Мы не мужики, Магомед, — раздался голос Анны справа. — Мы те, кто выжил в блокадном Ленинграде. Мы те, кто копал окопы под Москвой. Мы те, кого ты считал пустым местом.
Хан почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота. Он понял, что его враг — не мощная государственная машина. Его враг — это сама память, которая ожила и пришла за ним. Он посмотрел на свои руки. Золотые перстни, дорогие часы — все это казалось теперь таким нелепым и дешевым перед лицом этой древней спокойной ярости.
Внезапно со стороны особняка послышался шум мотора. Свет фар разрезал темноту. К дому подъехала старая Нива с мигалками.
— Милиция! — Димон из последних сил замахал рукой. — Сюда! Помогите!
Из машины вышел следователь Гришин. Он не торопился. Он достал сигарету, закурил и посмотрел в сторону леса.
— Гришин! — Хан приподнялся из травы. — Ты видишь, что происходит? Тут людей убивают! Делай что-нибудь!
Гришин медленно выдохнул дым.
— А я ничего не вижу, Магомед. Темно сегодня. Да и ГКЧП в Москве. Связь плохая. Подкрепления не будет. Я вот приехал на сигнал о возгорании. Видишь, у тебя дом дымит. Наверное, проводка старая.
Хан замер. Он понял все. Закон, на который он плевал годами, просто отошел в сторону, давая возможность свершиться другому, более древнему правосудию.
— Ты в деле, мент, — прохрипел Хан. — Сколько они тебе заплатили?
Гришин посмотрел на него с бесконечной усталостью.
— Они заплатили мне тем, что я снова могу смотреть в зеркало и не плевать в него. До свидания, Магомед. Надеюсь, ты успел помолиться.
Нива развернулась и медленно уехала, оставив Хана в полной темноте. Хан понял, что это конец. Он схватил Димона за воротник и потащил его к лесу, надеясь использовать раненого как живой щит.
— Пошли! — хрипел он. — Будешь моей путевкой отсюда!
Они углубились в чащу. Ветки били по лицу, корни цеплялись за ноги. Хану казалось, что сам лес ожил и пытается его остановить. Через полчаса беготни он окончательно выдохся и упал у старой сосны. Димон уже не стонал. Он потерял сознание от боли и потери крови. Хан сидел, прислонившись спиной к дереву и судорожно перезаряжал пистолет. Последняя обойма.
— Утро скоро, — прошептал он сам себе. — Утром они уйдут. Старухи боятся света.
— Мы не боимся света, Магомед. — Голос Екатерины прозвучал прямо над его ухом.
Хан вскинул пистолет и нажал на крючок, но выстрела не последовало. Боек сухо щелкнул. Заклинило. Он в ужасе посмотрел на оружие. В стволе застряла обычная вязальная спица. Кто-то умудрился вставить ее туда, пока он тащил Димона через кусты, или он сам наткнулся на нее в темноте.
Он поднял глаза. Перед ним стояли они, пятеро женщин в строгих темных пальто и платках. Они стояли полукругом, и в руках у каждой было оружие. У Екатерины винтовка, у Веры тяжелый шприц, у Анны финский нож, у Тамары и Лидии пистолеты ТТ, которые они хранили с сорок пятого. Хан попытался встать, но ноги не слушались.
— Сколько вы хотите, — забормотал он, теряя остатки достоинства. — У меня есть деньги, много денег, в Швейцарии, в золоте, я все отдам, только отпустите, я уеду из города, из страны уеду.
Екатерина Ивановна сделала шаг вперед. Она сняла очки и вытерла их платком. В предрассветных сумерках ее лицо казалось лицом статуи.
— Деньги! — она грустно улыбнулась. — Ты думаешь, нам нужны твои деньги, Магомед? Нам семьдесят лет. Нам не нужно золото. Нам нужна тишина. Чтобы наши внуки могли ходить в школу, не боясь таких, как ты. Чтобы наши сыновья возвращались домой живыми.
— Я не убивал вашего сына, — закричал Хан. — Это Танк, это его инициатива была.
— Ты отдал приказ, — отрезала Екатерина. — Ты создал этот мир, где сила важнее правды, и теперь этот мир схлопнулся вокруг тебя.
Она подняла винтовку.
— Погоди! — Хан закрыл лицо руками. — Дайте мне сказать!
— Ты уже все сказал, Магомед, — Вера сделала шаг вперед. — Твое время вышло. Ровно тридцать два часа. Мы всегда были точны в расчетах.
В этот момент солнце начало подниматься над лесом. Первый луч прорезал листву и упал на лицо Хана. Он зажмурился. Раздался щелчок затвора. Но выстрела не последовало. Екатерина Ивановна медленно опустила винтовку.
— Нет, — сказала она, — пуля — это слишком милосердно для него. У нас есть идея получше.
Она повернулась к подругам.
— Девочки, вы помните, как мы поступали с теми, кто предавал своих в 44-м под Брестом?
Анна кивнула и вытащила из кармана длинную крепкую веревку. Хан задрожал всем телом. Он понял, что смерть не будет быстрой. Он понял, что эти женщины не просто мстительницы, они судьи. Через час, когда солнце уже полностью осветило лес, на старой сосне у дороги появилось странное зрелище. Хан был привязан к дереву. Он был жив, но его одежда была изорвана в клочья. На его груди висела табличка, сделанная из куска картона. На табличке крупными буквами было написано: «Я убивал ваших детей. Судите меня». А рядом на земле сидел Димон, которому Вера профессионально наложила шину и вколола обезболивающее. Он смотрел в одну точку и безостановочно шептал: «Бабушки, это просто бабушки».
Хан кричал, звал на помощь, но дорога была пуста. Город просыпался в новой реальности. 19 августа 1991 года страна менялась навсегда. Старые идолы рушились, новые бандиты готовились захватить власть. Но в этом маленьком лесу под Курском правосудие уже свершилось. Екатерина Ивановна стояла на опушке и смотрела, как подруги садятся в старый автобус, идущий в город.
— Мы все сделали, Катя? — спросила Тамара, поправляя платок.
Екатерина посмотрела на свои руки. Они больше не дрожали.
— Еще не все, — ответила она. — У Хана остался брат в Москве и племянник, который держит рынки.
Она достала свой блокнот и перелистнула страницу.
— Но это уже другая история. А сейчас... Сейчас мы пойдем пить чай. У меня как раз пироги в духовке подошли.
Автобус тронулся, обдав обочину сизым дымом. Но за поворотом в кустах сидел человек. Он все видел. Он снимал происходящее на маленькую японскую видеокамеру. Это был молодой журналист, который искал сенсацию. Он не знал, что эта запись станет самым разыскиваемым видео десятилетия и что за ним теперь тоже начнется охота.
***
Октябрь 1991 года принес в Курск ранние заморозки. Листва на деревьях не просто пожелтела, она словно выгорела, превратившись в ломкую бронзу. На улицах стало тише, не от спокойствия, а от затаившегося ожидания. В Москве гремели перемены, старая страна рассыпалась на куски, а здесь, в провинциальном городе, люди учились жить заново, оглядываясь по сторонам.
Игорь, молодой корреспондент газеты «Курская правда», сидел в своей коморке в редакции. Перед ним стоял импортный видеомагнитофон, а на экране сквозь рябь и помехи виднелась опушка леса. Та самая запись, которую он сделал в ту августовскую ночь. Он пересматривал ее в сотый раз. Вот Хан, привязанный к дереву. Вот его лицо, искаженное не просто страхом, а чем-то более глубоким, осознанием собственного ничтожества. И вот тени, пять теней в платках и пальто, которые уходят в рассветный туман.
— Ты это ищешь? — раздался тихий голос за спиной.
Игорь подпрыгнул на стуле. В дверях стояла маленькая женщина в сером плаще — Екатерина Ивановна. Она держала в руках авоську, в которой лежала пачка газет и пара яблок. На ее носу поблескивали очки, а взгляд был таким добрым, каким бывает только у родной бабушки.
— Екатерина Ивановна? — Игорь судорожно попытался нажать на стоп, но рука не слушалась. — Вы как сюда попали. У нас охрана на входе.
— Охрана? — она мягко улыбнулась. — Хороший мальчик там сидит. Коля. Мы с его мамой в одной школе работали. Он мне и помог сумку донести.
Она подошла ближе к столу и посмотрела на экран, где изображение замерло на ее собственном профиле в сумерках.
— Плохо снял, Игорек. Свет не тот, да и камера у тебя дрожит. В разведке за такое по голове не погладили бы.
Игорь почувствовал, как по спине пробежал холодок. Не тот холод, что от сквозняка, а ледяное дыхание самой истории.
— Вы... вы правда это сделали? Вы их всех...
— Мы ничего не делали, сынок, — она присела на край свободного стула. — Мы просто вернули долги. Знаешь, в чем беда вашей молодежи? Вы думаете, что мир начался с вас. А мы этот мир встроили. Мы его защищали, когда он горел. И мы не позволим крысам растащить его по норам, пока мы еще дышим.
— Я должен это опубликовать, — прошептал Игорь, хотя сам понимал, что не сделает этого.
— Опубликуй, — кивнула она. — Только подумай, кому это поможет. Хана больше нет. Его банда разбежалась. Кто-то уехал, кто-то сам пришел в милицию с повинной. Город вздохнул. А если ты это покажешь, начнется новая война. Приедут другие из Москвы. Будут искать старушек-мстительниц. Будут пугать людей. Тебе это нужно?
Игорь посмотрел на кассету, потом на эту хрупкую женщину. В ее руках была сила, которую не опишешь в статье. Это была сила самой земли, которая отвергла чужаков.
— Что мне делать? — спросил он.
— Живи, — просто ответила Екатерина Ивановна. — Пиши о хорошем. О том, как люди восстанавливают заводы, о том, как дети в школу идут. А эту игрушку отдай мне. Она тебе только беды принесет.
Игорь медленно вытащил кассету из магнитофона. Протянул ей. Екатерина Ивановна взяла ее, аккуратно положила в авоську рядом с яблоками.
— Вот и молодец. Заходи как-нибудь на пироги. У меня внук, Игорь, твой тезка. Ему как раз пример нужен, с кого жизнь делать.
Она вышла так же тихо, как и вошла. Игорь долго смотрел на пустую дверь, а потом подошел к окну. Внизу по тротуару не спеша шла старушка. Она остановилась у киоска, купила газету и скрылась за поворотом. Мир остался прежним, но для Игоря он навсегда изменился.
В это же время в центральной городской больнице, в спецпалате под охраной, лежал Магомед Ахмедов. От былого Хана не осталось и следа. Он похудел, его лицо осунулось и приобрело желтоватый оттенок. Врачи диагностировали нервное истощение и тяжелый психоз. Но Хан знал: он не сумасшедший, он просто видел правду. Его брат Тимур приехал из Москвы на черном Мерседесе. Он ворвался в палату, расталкивая медсестер.
— Магомед, что с тобой они сделали? Говори имена, мы их в асфальт закатаем!
Хан посмотрел на брата пустыми глазами.
— Тимур, уезжай! — прохрипел он. — Уезжай и не возвращайся! Здесь нет людей, здесь только тени!
— Какие тени? — Тимур ударил кулаком по спинке кровати. — Я привез своих парней. Мы вывернем этот город наизнанку.
Хан схватил брата за руку. Его пальцы, когда-то сильные, теперь напоминали сухие ветки.
— Они везде, Тимур. Они в коридорах. Они на улицах. Они смотрят на нас из каждого окна. Ты их не увидишь, пока не станет поздно. Они не используют пули, они используют время.
Тимур только сплюнул и вышел из палаты. Он не верил в сказки. Он верил в калибр и деньги. Вечером того же дня Тимур сел в поезд «Курск-Москва». В купе он был один. На столе стоял стакан чая в подстаканнике. Он отпил глоток и поморщился. Чай был слишком сладким. Через десять минут у него закружилась голова. В дверь купе тихо постучали. Вошла проводница, пожилая женщина с усталым лицом.
— Вам не хорошо, товарищ? — спросила она.
Тимур попытался ответить, но язык не слушался. Мышцы лица онемели.
— Это все сахар, — ласково сказала проводница, поправляя ему подушку. — В вашем возрасте вредно столько сладкого. Отдохните.
Она вынула из его внутреннего кармана записную книжку с именами и адресами, которую он успел собрать в Курске.
— Это нам пригодится, — добавила она, и Тимур, засыпая, вдруг увидел на ее руке татуировку, маленькую ласточку на запястье. Такую же он видел на фотографии в деле брата.
Утром Тимура нашли мертвым. Официальная причина — передозировка запрещенными веществами, которые он якобы принимал для бодрости. Никто не стал проводить глубокое расследование. В 91-м такие смерти случались каждый день.
Ноябрь принес первый снег. Белые хлопья медленно опускались на грязный асфальт, укрывая город чистым саваном. Хан лежал в своей палате. Охрану сняли, он больше не представлял опасности. Он просто смотрел в потолок, ожидая конца. 32 часа давно прошли, но его оставили жить, и это было самой страшной пыткой. Дверь палаты скрипнула. Вошла женщина в белом халате с подносом в руках. Она не была врачом, Хан это понял сразу. Слишком прямой была ее спина, слишком точными движения. Это была Екатерина Ивановна. Она поставила поднос на тумбочку. Там стояла чашка чая и маленькое блюдце со сдобной булочкой. Запах выпечки мгновенно заполнил комнату, вызвав у Хана приступ дрожи.
— Пришла попрощаться, Магомед, — сказала она, присаживаясь на край кровати. — Мы уезжаем. Девочки решили вернуться в свои города. Дела здесь закончены.
Хан с трудом повернул голову.
— Кто вы? — прошептал он. — На самом деле, кто вы такие?
Екатерина Ивановна посмотрела в окно, где за стеклом кружился снег.
— Мы те, о ком забыли, Магомед. Мы Третья ударная армия. Мы те, кто брал Берлин. Мы те, кто строил эти дома, в которых ты устроил свои притоны. Мы совесть этого города. Но ты не знал, что у совести могут быть зубы.
Она поправила ему одеяло.
— Ты смотрел на нас и видел только старость. Ты видел морщины, очки, платки. Ты думал, что мы пыль на обочине твоей красивой жизни. Ты забыл, что под этими платками умы, которые планировали операции мирового масштаба, а под этими морщинами воля, которую не сломали пытки в гестапо.
Хан закрыл глаза. Перед ним всплыли лица его людей. Крот, Танк, Бухгалтер. Они все пали не от пуль спецназа, а от рук тех, кого привыкли презирать.
— Мой сын, — выдавил он, — Михаил, я не хотел.
— Ты хотел власти, Магомед. А власть — это ответственность. За каждое слово, за каждое движение ты не справился.
Она встала.
— Чай допей, пока теплый. Мы туда ничего не добавляли. Это просто чай. Мы не палачи, мы солдаты. А солдаты не добивают раненых, если те больше не могут держать оружие.
Екатерина Ивановна вышла. Хан остался один. Он посмотрел на чашку. От нее шел легкий пар. Он взял ее дрожащей рукой и сделал глоток. Чай был горьким, как его собственная жизнь. В ту же ночь сердце Магомеда Ахмедова остановилось. Спокойно, без криков и борьбы. Врачи записали: сердечная недостаточность на фоне затяжной депрессии.
***
Декабрь 1991 года. Страна официально перестала существовать. По телевизору выступил Горбачев, флаг над Кремлем сменился на триколор. Люди в Курске стояли в очередях за хлебом, ругали политиков и гадали, что будет завтра. А на проспекте Дзержинского в уютной квартире на третьем этаже было тепло. На столе стоял старый самовар, пузатый и блестящий. Вокруг него сидели пять женщин.
— Ну что, девочки? — Екатерина Ивановна разлила чай по чашкам. — Тамара, как там Орел?
— Тишина, Катя, — Сова пригубила напиток. — Бандюки притихли. Говорят, слух прошел про ведьм из Курска. Теперь боятся лишний раз голос повысить.
— В Туле тоже спокойно, — добавила Лидия. — Те, кто выжил, в бизнес подались. Легальные стали, галстуки надели. Но мы присматриваем.
Анна, Гроза, развернула свежую газету.
— Пишет, что теперь все будет по-другому. Рынок, свобода.
— Свобода — это не вседозволенность, — Вера поправила очки. — Мы им это объяснили. Надеюсь, на наш век хватит.
Они сидели и пили чай, вспоминая молодость, войну и тех, кто не дожил до этого дня. Они не чувствовали себя героями. Они просто сделали то, что должны были сделать, когда закон отвернулся от людей. За окном пустой город засыпало снегом. Прохожие пробегали мимо подъезда, не замечая старушек на лавочке, которых там уже не было. Город жил своей жизнью, не зная, что мир и покой в нем держатся на невидимых нитях, которые держат в руках эти пять женщин. Они были невидимым врагом для зла и самым надежным щитом для добра.
Екатерина Ивановна подошла к окну. Внизу, во дворе, ее внук Игорь играл в снежки с друзьями. Он смеялся, и этот смех был самой большой наградой за все, что им пришлось пережить. Она коснулась пальцами холодного стекла.
— Мы еще повоюем, девочки! — тихо сказала она. — Пока сердце стучит, мы на посту.
На столе остывал чай. В квартире пахло мятой, лавандой и бесконечной спокойной силой. Город Курск спал. Впереди были трудные девяностые, новые вызовы и новые враги. Но ледяные ведьмы были начеку. А значит, у этого города все еще был шанс остаться человечным.