Елена проснулась на рассвете и первым делом прислушалась — из детской не доносилось ни звука. Сердце тревожно дернулось: вдруг девочка убежала? Вдруг ей приснилось, что она дома, и она ушла в тот страшный дом, где пьяные драки и голод?
Елена накинула халат и на цыпочках подошла к двери, осторожно заглянула.
Настя не убежала. Она сидела на кровати, прижав колени к груди, и смотрела в одну точку. Взгляд был пустой, отсутствующий. Ночник всё ещё горел — зайчик глупо улыбался, освещая детскую, но девочка будто не замечала ни его, ни ярких игрушек на полках, ни уютного одеяла с мишками.
— Доброе утро, — тихо сказала Елена. — Как спалось?
Настя перевела на неё глаза — и снова отвернулась. Молча.
Елена вздохнула про себя. "Не прорывайся, не дави, — приказала она себе. — Терпение, только терпение".
— Я сейчас завтрак приготовлю, — сказала она обычным голосом. — Блинчики будешь? С вареньем?
Настя молчала. Но когда Елена уже повернулась уходить, раздалось тихое:
— Нет…
Елена обернулась. Настя смотрела на неё исподлобья, как зверёк, который не знает, укусят его или погладят.
— А что ты хочешь? — спросила Елена спокойно, будто ничего особенного не случилось.
— Кашу, — еле слышно сказала Настя. — Манную. Бабушка... одна бабушка давала. Вкусно.
— Будет каша, — кивнула Елена и пошла на кухню, чувствуя, как от этого короткого разговора внутри разливается тепло. "Говорит. Уже говорит. Значит, не всё потеряно".
Завтрак прошёл в молчании. Настя ела жадно, быстро, низко склонившись над тарелкой, будто боялась, что еду отнимут. Ложка в тонких пальцах дрожала. Елена подкладывала ещё и ещё, но когда попыталась положить добавку, девочка вдруг прикрыла тарелку рукой.
— Наелась, — буркнула она. — Можно... остальное с собой?
Елена замерла.
— Зачем с собой, глупенькая? — мягко спросила она. —Еда никуда не денется. Захочешь есть — попросишь.
Настя недоверчиво посмотрела на неё, но руку убрала. А через минуту спросила:
— А долго я здесь буду?
Вопрос повис в воздухе. Елена понимала: врать нельзя, но и правда была слишком сложной для семилетнего ребёнка.
— Пока будешь здесь, — сказала она осторожно. — Потом... посмотрим. Тебе здесь плохо?
Настя пожала плечами и уставилась в тарелку.
— Странно, — сказала она. — У вас чисто.
— У нас, — повторила Елена. — Ты сказала "у вас". А надо говорить "у нас". Потому что теперь это и твой дом тоже. Поняла?
Настя подняла глаза, и в них снова мелькнуло что-то, похожее на недоверие. Но она кивнула.
***
День тянулся бесконечно. Елена хлопотала по хозяйству, а Настя ходила за ней хвостиком, но держалась на расстоянии. Зайдёт в комнату, постоит у двери, понаблюдает и уйдёт обратно в детскую. Игрушки не трогала, книжки не листала. Просто сидела на кровати и смотрела в окно.
Елена пробовала подойти, поговорить — Настя замыкалась, отвечала односложно, а то и вовсе молчала.
"Что у неё в голове? — думала Елена, раскатывая тесто для пирожков. — О чём она думает? Боится? Ждёт, когда вернутся родители? Или уже ничего не ждёт?"
В обед пришла соседка, тётя Нюра. Увидела Настю, всплеснула руками:
— Господи, Ленка, ты что, правда Витькину дочку подобрала? Да зачем тебе это? На старости лет приключений захотелось?
Елена выпроводила её в сени, чтобы Настя не слышала.
— Нюра, ты это при людях не говори, — попросила она. — Ребёнок же.
— А что ребёнок? — не унималась соседка. — Порода у них такая, Витькина. Вырастет — такой же отброс и будет. Ты ж её не переделаешь, кровь не вода.
Елена еле сдержалась, чтобы не нагрубить. Вернулась в дом — Настя стояла в прихожей, сжавшись в комок, бледная.
— Я слышала, — сказала она тихо. — Я отброс?
Елена присела перед ней на корточки, взяла за плечи.
— Никакой ты не отброс, — сказала она твёрдо. — Ты ребёнок. А тётя Нюра дура старая. Не слушай её.
Настя долго смотрела ей в глаза, будто проверяла, врёт или нет. Потом кивнула и ушла в комнату.
Вечером, укладывая Настю спать, Елена снова села рядом. Девочка лежала, натянув одеяло до подбородка, и смотрела на ночник.
— Страшно? — спросила Елена.
— Нет, — ответила Настя. И вдруг добавила: — А вас... тебя... моя мама искать будет?
Елена вздохнула.
— Не знаю, маленькая. Может, будет. А может, и нет.
— А если будет, ты меня отдашь?
Сердце у Елены сжалось.
— А ты хочешь к ней?
Настя долго молчала. Потом покачала головой.
— Не хочу. Там страшно. Там пьют и дерутся. И меня... — Она замолчала, не договорив.
— Что — тебя? — осторожно спросила Елена.
— Ничего, — буркнула Настя и отвернулась к стенке.
Елена поняла: не время. Рано. Девочка не доверяет, проверяет, боится открыться. И правильно боится - жизнь научила.
— Спи, — сказала она, погладив Настю по голове. — Никто тебя не заберёт, пока ты сама не захочешь. Обещаю.
Ночью снова был крик. И снова Елена сидела рядом, качала, шептала ласковые слова, пока девочка не затихала у неё на руках.
Утром пришло сообщение от Феди. Сын писал: "Мам, как вы там? Я всё думаю про Настю. Если что надо — скажи. Я с Никой поговорил, она не против, если что, помочь. Но ты сама как? Не надорвёшься? Ты же не молодая уже. Может, лучше правда к нам?"
Елена отложила телефон и долго смотрела в окно на заметённую снегом улицу. Федя прав — она не молодая. И неизвестно, чем всё это кончится. Может, через неделю припрётся Татьяна и заберёт дочку. Может, органы опеки решат по-своему. Может, сама Настя не захочет оставаться.
А может, и захочет.
"Поживём — увидим, — решила Елена. — А пока — кормить, греть, любить. А там будь что будет".
***
Утром третьего дня в калитку постучали. Елена выглянула в окно — ну так и есть, Марьяна с бидончиком. Соседка, у которой она молоко брала который год. Марьяна была бабой говорливой, любопытной до невозможности, но молоко у её коровы было жирное, вкусное, да и творог всегда свежий. Так что Елена терпела её язык ради продукта.
— Ленок, принимай молочко! — Марьяна уже входила в сени, отряхивая валенки от снега. — Ох, и холодина нынче! А я тебе тут свеженького принесла, парное, утром Зорька дала...
Она вошла в кухню, поставила бидон на табурет и тут же уставилась в сторону детской, где мелькнула Настина тень.
— О-о-о, — протянула Марьяна с таким выражением, будто увидела невидаль. — Так это правда? Это ж та самая, Витькина? Слушай, Лен, а ты чего это? В уме ли?
— Здрасьте, Марьяна, — спокойно сказала Елена, принимая бидон. — Сколько с меня сегодня?
— Да погоди ты с деньгами! — отмахнулась соседка, усаживаясь на табурет по-хозяйски. — Ты расскажи, как оно? Сама-то как решилась? Чужая вроде — это ж обуза. Тебе на старости лет дитё малое, да ещё такое...
— Какое — такое? — Елена нахмурилась, но виду не подала. Достала банку, стала переливать молоко.
— Ну, такое... — Марьяна понизила голос. — Ты ж знаешь, откуда она. Там же Витька со своей... Слушай, ты слышала, что там случилось-то? Как они в кутузку загребли?
Елена молчала, но Марьяна и не ждала ответа — она пришла новости рассказывать, а не спрашивать.
— Там такое дело было, — затараторила она, подавшись вперёд. — Витька-то со своим дружком, с Коляном, выпивали. А эта его, Танька, там же, при них. Ну и Колян, царствие ему небесное или где он там теперь, полез к ней с ласками. А она, говорят, сама сначала кокетничала, а Витька и взбеленился. Схватил нож — и пырнул Кольку. Одни говорят – насмерть. Другие, что выжил, но крепко ему досталось. А Колян тоже не промах — стулом по голове Витьку шандарахнул. Короче, пока скорая приехала, пока полиция — обоих замели. И Таньку тоже, за соучастие, потому что она, говорят, кричала: "Витя, бей его!" Вот тебе и любовь.
Елена слушала и чувствовала, как внутри всё холодеет. Настя в соседней комнате — слышит или нет? Успела ли прикрыть дверь?
— А Таньке той сколько? — спросила она, чтобы перевести тему.
— А молодая, — хмыкнула Марьяна. — Витьке-то сорок шесть, а ей и тридцати нет. Лет двадцать пять, не больше. Крашеная, худая, вся в татуировках. Он когда с ней сошёлся, первое время только и делал, что ухажёров её отваживал. Она ж деваха видная, к ней мужики так и липли. А он ревновал, буянил. А потом, глядишь, и сдружились — на фоне выпивки-то. Теперь вместе пьют, вместе и сидят.
Марьяна перевела дух и продолжила, понизив голос до шёпота:
— И вот что удивительно, Лен. Ты подумай: она же, Танька эта, говорят, по молодости по мужикам ходила, беременела да три раза подшивалась. Врачи сказали — детей не будет. А тут — на тебе, Настька родилась. И здоровая вроде, не инвалид. Чудо, да и только. Только вот что из этого чуда вырастет, если мать с отцом — алкаши? Гены-то, их, знаешь, пальцем не задавишь... Может, ещё проявится чего. В смысле, по здоровью-то. Или с головой чего. Нехорошее.
Елена резко обернулась.
— Ты это чего мелешь, Марьяна? Ребёнок семи лет, а ты уже ей болезни какие-то приписываешь?
— Да я ничего, я ж как лучше, — заюлила соседка. — Я ж к тому, что проверить бы не мешало. Вон у нас фельдшер новый. Может, сводить её к нему, пусть поглядит?
Елена насторожилась.
— Какой новый фельдшер?
— А ты не знаешь? — обрадовалась Марьяна возможности еще почесать язык. — Наталью Петровну-то нашу проводили на пенсию. Тридцать пять лет отпахала, золотая женщина. Теперь нового прислали, уж год как. Из города, говорят, приехал. Мужик, представляешь? У нас в ФАПе мужик! Николай Петрович, кажись. Лет под пятьдесят, наверное. Вдовец, говорят. Без детей. И, говорят, умный шибко, из города-то. Только вот справится ли с нашим народом? У нас бабы, сам знаешь, — пальца в рот не клади. А он, поди, городской, тонкий.
Марьяна хитро прищурилась.
— Местные крали уже глаз на него положили. Вон, Любка из третьего дома, та, что разведённая, уже два раза в ФАП ходила — то давление померить, то справку взять. А здоровая, как лошадь, никогда ничем не болела. Так что, Лен, гляди, упустишь мужика. Тебе тоже не помешало бы...
— Марьяна! — осадила её Елена. — Ты про дело говори, а не про моё личное.
— А что про дело? — встрепенулась соседка. — Про дело я тебе и говорю. Про тебя вон всё село судачит. Кто говорит — молодец Ленка, добрая душа, не бросила дитё. А кто — совсем рехнулась баба, на старости лет подкидыша взяла, да ещё от Витьки, который её всю жизнь изводил. Я уж молчу, что говорят. Но ты ж понимаешь, село — оно такое, языки без костей.
Елена слушала и вдруг поняла: ей всё равно. Совершенно.
Ну, судачат и судачат. Пусть. Она за свою жизнь наслушалась всякого. И про неудачный брак, и про то, что одна детей тянет, и про то, что гордая слишком, ни с кем не сходится. Пережила. И это переживёт.
— Марьян, ты молоко-то принесла, я взяла. Держи деньги. — Елена протянула соседке купюры. — А про то, что говорят, — не твоя забота. Моя.
Марьяна поняла, что пора закругляться, подхватилась, попрощалась и ушла, унося в своей авоське пустой бидон и неутолённое любопытство.
А Елена задумалась.
Фельдшер новый... Это хорошо. Надо бы Настю сводить, показать. Всё-таки ребёнок из такого аду вышел. Может, и правда проверить надо — вдруг чего не так. Хоть выглядит девочка здоровой, кроме худобы, но мало ли. И прививки наверняка не делали, в садик не водили, врачам не показывали. Надо навёрстывать.
Она подошла к детской, приоткрыла дверь. Настя сидела на полу и перебирала старые Машины куклы — трогала их, вертела, но не играла. Просто трогала, будто проверяла, настоящие ли.
— Насть, — позвала Елена. — Хочешь, сходим к врачу? Просто проверимся, как здоровье?
Настя подняла голову. В глазах мелькнул страх.
— Не надо к врачу, — тихо сказала она. — Я не больная.
— Я знаю, что не больная, — мягко сказала Елена. — Но надо просто посмотреть. Чтобы всё хорошо было. Ты же хочешь, чтобы всё было хорошо?
Настя подумала и кивнула.
— А он не будет... больно делать?
— Кто?
— Врач. Тот, дядя.
Елена улыбнулась.
— Не будет, маленькая. Он добрый, говорят. Новый фельдшер, Николай Петрович. Вместе сходим? Я рядом буду.
Настя снова кивнула, но в глазах осталась настороженность. Слишком много "добрых" людей она, видно, встречала в своей жизни.
"Ничего, — подумала Елена. — Потихоньку. Всё потихоньку".
Она закрыла дверь и пошла на кухню, а в голове крутилось: "Николай Петрович, вдовец, без детей, из города..." И тут же она себя одёрнула: "Ты чего, Лена? Тебе ли об этом думать? Тут ребёнок, тут жизнь с нуля, а ты про мужиков".
Но мысль о новом фельдшере зацепилась и не отпускала. И почему-то вспомнились Марьянины слова: "Местные крали уже глаз положили". А ей-то что за дело? Ничего. Совсем ничего.
Наверное.
***
Фельдшерско-акушерский пункт в селе стоял на самом въезде — небольшое кирпичное здание, обшитое сайдингом. Внутри пахло лекарствами, хлоркой и ещё чем-то неуловимо больничным, от чего у Елены всегда слегка сжималось сердце. Она не любила врачей — привыкла лечиться сама, травами, как мать учила. Но для Насти надо.
Девочка шла рядом, держась за руку, но на каждом шагу замирала, озиралась по сторонам, будто ждала подвоха. Елена чувствовала, как тонкие пальцы то сжимаются, то разжимаются — Настя то ли боялась, то ли просто не привыкла, что её кто-то держит за руку.
— Не бойся, — сказала Елена, открывая дверь ФАПа. — Это просто врач. Он посмотрит, скажет, здоровая ты или нет. И всё.
— А если нездоровая? — тихо спросила Настя.
— Тогда лечить будем. Ничего страшного.
Внутри было чисто, но по-деревенски просто: старый линолеум в клеточку, деревянная скамья у стены, плакаты про здоровый образ жизни, пожелтевшие от времени. В углу стоял высокий фикус в кадке — видно, ещё Натальи Петровны наследство.
Из кабинета донёсся мужской голос:
— Проходите, открыто.
Елена толкнула дверь и вошла. За столом сидел мужчина. Елена ожидала увидеть кого угодно — молодого специалиста, суетливого, или наоборот, важного городского, который смотрит на деревенских свысока. Но Николай Петрович оказался совсем другим.
Ему было около пятидесяти, может, чуть меньше. Русые волосы с обильной сединой, лицо спокойное, даже немного усталое, с мелкими морщинками у глаз — теми, что появляются не от смеха, а от долгого смотрения на чужую боль. Глаза серые, внимательные, но не колючие, а какие-то... тёплые, что ли. Одет просто: под больничным халатом серая рубашка, простые брюки, на ногах — разношенные ботинки, явно удобные для ходьбы по сельским дорогам.
Когда Елена с Настей вошли, он поднялся из-за стола — и сразу стало видно, что он высокий, чуть сутулый, будто привык наклоняться к больным. Руки опустил вдоль тела, и Елена невольно на них засмотрелась. Руки были крупные, но не грубые — с длинными пальцами, аккуратными, чистыми. Руки человека, который старается, чтобы было не больно.
— Здравствуйте, — сказал он негромко, с лёгкой хрипотцой. — Проходите, садитесь. Вы, наверное, Соколова Елена? Мне Марьяна Васильевна говорила, что вы придёте.
— Уже доложили, — усмехнулась Елена. — Быстро у нас новости расходятся.
— А то, — Николай Петрович улыбнулся краешком губ. — Село маленькое. Присаживайтесь, не стойте.
Елена опустилась на стул у стены, а Настя так и осталась стоять у двери, вцепившись в ручку и готовая в любой момент выскочить обратно в коридор.
Николай Петрович не стал настаивать. Он спокойно сел обратно за стол, сложил руки перед собой и обратился к девочке:
— Тебя Настя зовут, я правильно понял?
Настя молчала, только смотрела на него в упор своими огромными серыми глазами.
— А я Николай Петрович, — продолжил он, будто не замечая её молчания. — Я здесь фельдшером работаю. Недавно приехал из города. Ты знаешь, где город?
Настя чуть заметно кивнула.
— А я там жил в квартире, на девятом этаже. Представляешь, всё время казалось, что дом качается. А у вас тут тихо, земля твёрдая. Мне здесь больше нравится.
Он говорил спокойно, неторопливо, будто не приём вёл, а просто так, разговор по душам. Настя потихоньку расслабилась, даже пальцы от двери отпустила.
— Ты, главное, не бойся, — сказал Николай Петрович. — Я тебя раздевать не буду, уколов делать не буду, ничего такого. Я просто посмотрю на тебя, послушаю, как ты дышишь. Можно?
Настя подумала и шагнула вперёд. Один шаг. Потом второй.
— Умница, — тихо сказал он и пододвинул для неё стул. — Садись вот сюда, на свет. Чтобы я тебя видел хорошо.
Настя села на краешек стула, сжавшись в комок. Николай Петрович не спешил. Он просто сидел напротив, смотрел на неё спокойными глазами и ждал, пока она перестанет дрожать.
— Ты в школе учишься? — спросил он вдруг.
— Нет, — еле слышно ответила Настя.
— Ничего, — кивнул он. — Успеешь. Знаешь, я в школу пошёл в восемь лет, потому что родители переезжали, папа у меня военный был. И ничего, я выучился, вон даже врачом стал.
Настя чуть приоткрыла рот от удивления.
— В восемь?
— Ага. Так что ты не переживай. Всему своё время.
Он осторожно взял её за руку — медленно, чтобы она успела отдёрнуть, если захочет. Настя не отдёрнула. Он посчитал пульс, хмыкнул что-то себе под нос, потом заглянул в глаза, попросил открыть рот, посмотреть язык.
— Горло красноватое, но ничего страшного, — говорил он негромко, будто сам себе. — Миндалины чистые. Зрачки нормальные.
Достал фонендоскоп, подышал, чтобы согреть металл, и только потом приложил к Настиной груди поверх платья.
— Дыши глубоко, как я. Вдо-о-ох, вы-ы-дох. Ещё разок.
Настя слушалась, затаив дыхание. Елена сидела, не шевелясь, боясь спугнуть этот хрупкий контакт.
— Лёгкие чистые, — сказал Николай Петрович, убирая фонендоскоп. — Сердце тоже хорошо работает. Ты молодец.
Он откинулся на спинку стула и посмотрел на Настю уже не как врач, а как человек:
— Есть хочешь? — спросил он вдруг.
Настя удивлённо моргнула.
— Ну... да.
— А что ела сегодня?
— Кашу манную. Тётя Лена давала.
— Тётя Лена, значит, — он кивнул в сторону Елены. — Хорошая у тебя тётя Лена. Заботливая.
Настя покосилась на Елену, но ничего не сказала.
Николай Петрович повернулся к Елене. Лицо его стало серьёзным, но не строгим.
— Истощена, — сказал он негромко, чтобы Настя не очень слышала. — Авитаминоз, это точно. Кожа сухая, волосы... ну, вы сами видите. Психологическая травма, это без слов понятно. Но организм молодой, справится, если кормить хорошо и не дёргать.
Он порылся в ящике стола, достал коробочку с витаминами.
— Вот, пусть принимает. Тут комплекс, детский. По одной таблетке в день. И молоко обязательно, творог, мясо. Но вы, я думаю, и сами знаете.
— Знаю, — кивнула Елена.
— И ещё, — он помялся, — вы это... с ней поосторожнее. Она как дикий зверёк, к рукам привыкать будет долго. Но привыкнет, если не давить. Вы молодец, что взяли. Не каждая бы решилась.
Елена почувствовала, как от этих простых слов что-то тёплое разливается в груди. Не похвала даже, а понимание.
— Я за ней послежу, — добавил Николай Петрович. — Если что, вы приходите, не стесняйтесь. В любое время.
Он снова посмотрел на Настю и улыбнулся — просто, по-доброму.
— Ты, Настя, главное, слушайся тётю Лену. Ешь хорошо, спи много. И на улице гуляй, снег нюхай. Воздух у вас тут знаешь какой? В городе такого нет.
Настя вдруг спросила:
— А вы правда вдовец?
Елена поперхнулась воздухом. Николай Петрович на секунду замер, а потом тихо рассмеялся.
— Правда, — сказал он. — А ты откуда знаешь?
— Тётя Марьяна говорила. Она громко говорит.
— Ах, тётя Марьяна, — покачал головой Николай Петрович. — Ну да, вдовец. Жена умерла давно, детей Бог не дал. Вот я и переехал сюда, чтобы людям помогать.
Настя серьёзно посмотрела на него, будто что-то взвешивая в голове, и кивнула — удовлетворённо.
— Ладно, — сказала она и слезла со стула. — Пойдём, тёть Лен.
Елена поднялась, чувствуя, как горят щёки от этого детского допроса. На выходе она обернулась, встретилась взглядом с Николаем Петровичем. Он смотрел на неё всё теми же спокойными, усталыми, но такими тёплыми глазами.
— Спасибо, — сказала Елена.
— Не за что. Приходите.
Они вышли на улицу. Настя шагала рядом, молчала, но руку больше не отдёргивала. А Елена всё думала о тех руках — аккуратных, больших, которые так осторожно касались девочки. И ловила себя на том, что ей хочется, чтобы эти руки коснулись и её.
"Господи, о чём я думаю? — одёрнула она себя. — С ума сошла на старости лет. Не до того".
Но мысль осталась, тёплая, как те руки.
Это 2 глава романа "Не чужие люди"
Как купить и прочитать все мои книги смотрите здесь