В залах Царского Села пахло воском, пудрой и… затаенным ужасом. Этот запах не могли перебить ни тончайшие духи из Парижа, ни аромат свежезаваренного кофе, который матушка-государыня Екатерина Алексеевна так любила пить по утрам. Смерть ходила по коридорам дворца, не разбирая чинов. Буквально на днях она забрала юную графиню Шереметеву — красавицу, невесту, чье лицо за три дня превратилось в сплошную гноящуюся корку.
Я, фрейлина Софья Нарышкина, стояла у окна в приемном покое и видела, как придворные шепчутся по углам. Они крестились, оглядывались на двери опочивальни и называли английского доктора Димсдейла «чернокнижником» и «душегубом».
— Она сошла с ума, — шептал князь Голицын, нервно теребя кружевной манжет. — Доверить свою жизнь иноземцу? Позволить впустить в свою кровь яд? Это не медицина, Софье, это самоубийство.
Я молчала. Мое сердце колотилось о корсет, как пойманная птица. Я любила Государыню до обожания, но и мне было страшно. В те годы оспа была божьим бичом. Каждый седьмой в России умирал от нее, а те, кто выживал, оставались с лицами, похожими на изрытую копытами дорогу. И вот, Екатерина — наша блистательная, мудрая Екатерина — решила добровольно впустить эту заразу в себя.
Двери распахнулись. Вышел Томас Димсдейл. Англичанин выглядел сухим, как старый пергамент, и спокойным до тошноты. В руках он держал небольшой сверток.
— Приведите мальчика, — тихо сказал он на ломаном французском.
Мальчика звали Сашей Марковым. Ему было всего шесть лет. Обычный крестьянский сын, круглолицый, со светлыми вихрами. Только вот его личико уже было усыпано теми самыми отметинами — оспинами. Он был болен, он был носителем яда. Его привели тайно, через заднее крыльцо, чтобы не поднимать панику.
Я видела, как Саша испуганно озирался на золоченую лепнину и огромные зеркала. Он не понимал, что сейчас от его болезни зависит судьба огромной империи.
— Пойдем, душенька, — Государыня вышла сама. Она была в простом утреннем платье, без короны, с волосами, убранными под скромный чепец. Но взгляд… этот взгляд мог остановить армию. — Не бойся, маленький. Ты сегодня спасаешь Россию.
Она села в кресло. Димсдейл развернул инструменты. Я зажмурилась, но тут же заставила себя открыть глаза. Я должна была это видеть.
Доктор взял ланцет — тонкий нож, сверкнувший в свете свечей. Он подошел к Саше, аккуратно надрезал одну из созревших пустул на его руке и собрал на кончик ножа лимфу. Эту страшную, ядовитую жидкость. Затем он подошел к Екатерине.
В комнате воцарилась такая тишина, что было слышно, как бьется муха о стекло.
Государыня протянула обнаженную руку. Димсдейл сделал быстрый, неглубокий надрез на ее предплечье. Капля ее чистой, царской крови выступила на белой коже. Доктор втер в ранку яд, взятый у крестьянского мальчика.
— Готово, Ваше Величество, — прошептал англичанин. Его лоб был покрыт крупными каплями пота.
Екатерина даже не вздрогнула. Она улыбнулась Саше, погладила его по голове и велела дать ему сахару. А потом посмотрела на нас — на бледных, дрожащих вельмож и придворных.
— Теперь, господа, — сказала она голосом, в котором не было ни тени сомнения, — я уезжаю в Ораниенбаум. Если я умру — это будет мой выбор. Если выживу — вы все последуете моему примеру.
Следующие две недели были адом. Весь Петербург замер. Мы жили в Ораниенбауме как в осажденной крепости. Государыне стало плохо на четвертый день. Жар, бред, тяжелое дыхание. Придворные врачи, те, что не верили Димсдейлу, уже готовили заупокойные службы. По углам говорили, что англичанина нужно казнить немедля, как только сердце Императрицы остановится. Сам Димсдейл не спал ночами, дежуря у ее постели. У его дома стояли запряженные кареты — он знал, что если Екатерина умрет, разъяренная толпа разорвет его в клочья, и надеялся успеть бежать.
Я была при ней. Я меняла холодные компрессы на ее лбу. В бреду она шептала не о Боге и не о смерти. Она шептала: «Народ… надо спасти народ… они как дети, они боятся… я должна показать…».
На восьмой день на ее теле выступила сыпь. Не та страшная, черная оспа, что убивает, а легкая, «добрая». Температура начала падать.
Я никогда не забуду утро 29 октября. Солнце только начало пробиваться сквозь туман, когда Екатерина открыла глаза и попросила чаю. Она была слаба, ее лицо было покрыто мелкими пятнышками, но она была жива.
— Софья, — прошептала она, сжимая мою руку. — Зеркало.
Я поднесла ей зеркало. Она долго смотрела на свое отражение, а потом тихо рассмеялась.
— Ну вот и всё. Смерть отступила. Теперь я неуязвима.
Через неделю она вернулась в Петербург. Это был триумф, которого не знала ни одна война. Народ стоял на коленях вдоль дорог, но не в страхе, а в немом восторге. Она доказала, что разум сильнее суеверий.
Вслед за ней прививку сделал наследник престола Павел Петрович, а потом… потом в очереди к Димсдейлу стоял весь двор. Те самые люди, что называли его чернокнижником, теперь умоляли «дать им каплю жизни».
Маленький Саша Марков получил дворянство и новую фамилию — Оспенный. В его гербе была изображена рука с открытой раной.
А я… я до сих пор смотрю на шрам на своем плече — след от той самой прививки, которую я сделала вслед за своей Государыней. И каждый раз, когда я слышу о новой болезни, я вспоминаю ту тихую ночь в Царском Селе, свет ланцета и великое мужество женщины, которая не побоялась впустить в себя смерть, чтобы подарить нам жизнь.
Понравилась история?У прошлого еще много тайн, скрытых за стертыми строчками архивов. Если вы хотите знать, что на самом деле происходило за кулисами великих империй, и любите докапываться до сути — подписывайтесь на канал. Каждую неделю мы открываем новые белые пятна истории, о которых не расскажут в школе. Присоединяйтесь к расследованию!