В Петербурге в ноябре сумерки наступают в три часа дня, густые и липкие, как деготь. Я зажигаю газовый рожок в нашей мастерской на Невском, и в зеркалах, заваленных ворохами шифона, вспыхивают тысячи искр. Мои пальцы исколоты в кровь — мадам Жюли требует, чтобы стежки на лифе для графини Олсуфьевой были невидимы даже для Господа Бога.
— Катенька, живее! — кричит мадам из примерочной. — У графини через три часа раут у великого князя, а вы возитесь с этой кружевной пеной, будто у нас впереди вечность!
Вечность. Какое странное слово. В 1912 году нам всем казалось, что империя — это гранитная глыба, которая пролежит здесь до скончания веков. Но я, простая модистка, видела трещины раньше других. Они прятались в складках дорогого атласа.
Графиня вышла ко мне в одном корсете. От нее пахнет «Шипром» от Коти и чем-то горьким, медицинским. В Петербурге сейчас мода на бледность и расширенные зрачки — кокаиновые капли из аптеки на Морской стали популярнее французского шампанского.
— Выше, деточка, подтяни шнуровку, — шепчет она, и я вижу, как подрагивают ее тонкие плечи. — Говорят, на Балканах снова стрельба? Мой муж говорит, что это пустяки, но мне страшно. Мне кажется, стены этого дома стали тонкими, как пергамент.
Я затягиваю шелк. 120 рублей за платье — мой годовой заработок. В «Пассаже», за стеной нашей мастерской, жизнь кипит: дамы в соболиных манто выбирают колониальные товары у Елисеева, офицеры звенят шпорами, покупая духи в подарок актрисам. Воздух пропитан электричеством и предчувствием финала.
Вчера на Сенной я видела рабочих. У них были серые лица и глаза, в которых не осталось ничего, кроме тихой злобы. Они смотрели на витрины Пассажа, где на манекенах сияли наши платья, как на чужие планеты. А сегодня утром почтальон принес газету: «Титаник» пошел ко дну. Весь город обсуждает это, будто мы все — пассажиры того самого парохода, который уже зачерпнул ледяной воды, но оркестр в первом классе еще продолжает играть вальс.
— Готово, ваше сиятельство, — говорю я, опускаясь на колени, чтобы расправить шлейф.
Графиня смотрит на себя в зеркало. Она прекрасна, как призрак. На плече у нее — крошечное пятнышко крови. Это я укололась, когда подшивала подол. Моя кровь на ее шелке за сто двадцать рублей.
— Катенька, вы сегодня какая-то тихая, — бросает она, накидывая меха. — Не бойтесь, войны не будет. Государь не допустит.
Она уходит, оставляя после себя облако дорогих духов и шлейф невидимой тревоги. Я подхожу к окну. Внизу, на Невском, текут черные зонты, звенят трамваи, и огни кинематографа «Пикадилли» манят публику. Все кажется незыблемым. Но почему тогда у меня так дрожат руки, когда я сворачиваю остатки кружева, и почему мне кажется, что этот ноябрь — последний мирный в нашей жизни?
Я гашу газ. В темноте мастерской манекены в недошитых платьях похожи на безголовых стражей уходящего мира. Завтра я снова приду сюда, буду колоть пальцы и улыбаться капризным клиенткам. Но сегодня, глядя на тяжелое свинцовое небо над Фонтанкой, я точно знаю: мы все стоим на краю, и шелковое платье — слишком слабая защита от того, что идет к нам из темноты.
Понравилась история?У прошлого еще много тайн, скрытых за стертыми строчками архивов. Если вы хотите знать, что на самом деле происходило за кулисами великих империй, и любите докапываться до сути — подписывайтесь на канал. Каждую неделю мы открываем новые белые пятна истории, о которых не расскажут в школе. Присоединяйтесь к расследованию!