1
Аня проснулась оттого, что кто-то дышал ей в затылок.
Она замерла, не открывая глаз, прислушиваясь к себе. Страха не было — было странное, давно забытое чувство защищенности, уюта, почти детского спокойствия. За её спиной, на другой половине кровати, кто-то лежал и тихо, размеренно дышал во сне.
Михаил.
Он приехал вчера вечером, как и обещал. Приехал на стареньком «УАЗике», который громко чихнул и заглох прямо у её калитки. Аня выбежала на крыльцо, забыв накинуть пальто, и стояла босиком в тапках, глядя, как он выбирается из машины, как идет к ней, широко улыбаясь, как разводит руки для объятий.
— Принимай гостя, хозяйка! — крикнул он еще издалека.
Аня бросилась к нему, уткнулась лицом в его пуховик, замерзший, пахнущий бензином и дорогой, и заплакала. Снова заплакала, как дура, как девчонка, которая дождалась.
— Ну что ты, что ты, — бормотал Михаил, гладя её по голове. — Я же приехал. Обещал — и приехал.
Они зашли в дом. Михаил внес две огромные сумки — с продуктами, с подарками, с какими-то свертками.
— Это зачем? — удивилась Аня.
— Гостинец, — смущенно ответил он. — Ну, не с пустыми же руками в дом заходить. Там колбаса, сыр, конфеты, фрукты... Чай, кофе. Ну и кое-что по мелочи.
— Миша, — растерянно сказала Аня. — Ты зачем? У меня же всё есть.
— Теперь и мое будет, — ответил он просто. — Мы же теперь вместе, или как?
Аня покраснела, опустила глаза. Вместе. Как быстро всё произошло. Как странно. Как страшно и сладко.
Вечер пролетел незаметно. Они пили чай на кухне, говорили, говорили, говорили — о всякой ерунде и о важном. О его работе, о её библиотеке, о брате, который пошел на поправку, о соседях, о погоде. Словно знали друг друга сто лет.
А потом наступила ночь.
— Я на диване лягу, — сказал Михаил, когда часы показали половину двенадцатого. — В горнице, как в прошлый раз. Ты не беспокойся, я не навязываюсь.
Аня посмотрела на него. На его усталые глаза, на седину в волосах, на руки, лежащие на столе — большие, надежные, в мелких шрамах и мозолях.
— Миша, — сказала она тихо. — Оставайся здесь. В спальне. Там теплее.
Он поднял на неё глаза. В них было удивление, надежда и страх — вдруг она пожалеет, вдруг передумает, вдруг это просто порыв.
— Аня... ты уверена?
— Не знаю, — честно ответила она. — Но не хочу, чтобы ты там, один, на холодном диване.
Он встал, подошел к ней, взял за руку.
— Я не обижу, — сказал он тихо. — Ты не думай. Я просто рядом полежу, если хочешь. Просто рядом.
Она кивнула, не в силах говорить.
И вот сейчас она лежала, чувствуя его дыхание на своей шее, и боялась пошевелиться. Боялась спугнуть это хрупкое, невесомое счастье, которое вдруг свалилось на неё как снег на голову — в прямом и переносном смысле.
Она осторожно повернулась.
Михаил спал. Лицо его было спокойным, расслабленным, без тех морщин усталости, которые она замечала днем. Во сне он казался моложе, беззащитнее. Одна рука лежала под подушкой, другая — поверх одеяла, совсем рядом с её рукой.
Аня смотрела на него и не могла насмотреться.
Чужой. Совсем чужой человек. А ведь и не чужой уже. Словно всю жизнь его знала.
Она вспомнила ту ночь, стук в дверь, метель, своё оцепенение. Если бы она не открыла? Если бы испугалась, не решилась? Где бы он был сейчас? Может, лежал бы в сугробе, замерзший насмерть. А может, дошел бы до другого дома, к другим людям.
Но он дошел до неё.
Значит, судьба.
Аня осторожно, едва дыша, протянула руку и дотронулась до его пальцев. Легко-легко, кончиками. Он не пошевелился, только вздохнул во сне и чуть повернул голову.
Она убрала руку, закрыла глаза и попыталась уснуть. Но сон не шел. Сердце колотилось, в голове роились мысли, и внутри разрасталось что-то огромное, теплое, пугающее своим масштабом.
2
Она задремала только под утро, а когда открыла глаза, Михаила рядом не было.
Аня села на кровати, прислушалась. В доме было тихо, но не пусто. Где-то за стеной раздавались шаги, звякнула крышка, зашумела вода.
Она улыбнулась, откинулась на подушку и полежала еще немного, наслаждаясь этим новым чувством — чувством, что она не одна.
Потом встала, накинула халат и вышла на кухню.
Михаил стоял у плиты. В трусах и майке, босиком, с засученными рукавами, он жарил яичницу на большой сковороде. На столе уже дымились кружки с чаем, лежала нарезка сыра и колбасы, стояло блюдце с бутербродами.
— Доброе утро, — сказал он, обернувшись, и улыбнулся своей открытой, чуть смущенной улыбкой. — Проснулась? А я вот хозяйничаю. Надеюсь, ты не против, что я в холодильник залез.
— Миша, — выдохнула Аня. — Ну зачем ты? Я бы сама...
— Я знаю, что сама, — перебил он. — Но я хочу. Понимаешь? Хочу тебя утром завтраком кормить. И вечером ужином. И днем обедом, если получится. Можно?
Аня смотрела на него и чувствовала, как к глазам снова подступают слезы. Господи, ну что ж она такая плакса стала? Раньше годами не плакала, а теперь каждый день мокнет.
— Можно, — ответила она и села за стол.
Яичница была вкусная — с помидорами и лучком, как она любила. Чай — крепкий, сладкий, в самый раз. Бутерброды — с маслом и сыром, тонко нарезанные.
— Ты хорошо готовишь, — сказала Аня, жуя. — Прямо как повар.
— Так я ж говорю, привык один жить, — ответил Михаил, садясь напротив. — Сам себе и повар, и посудомойка, и прачка. А ты? Ты готовить любишь?
— Люблю, — кивнула Аня. — Раньше, при муже, много готовила. Он любил покушать плотно. А сейчас... сейчас редко. Себе одной не хочется заморачиваться. Суп сварю на три дня, котлет нажарю — и ем неделю.
— Ну теперь не одной, — улыбнулся Михаил. — Теперь на двоих готовить будем.
Он сказал это так просто, так обыденно, словно они всегда жили вместе. Аня опустила глаза, чтобы скрыть смущение.
После завтрака Михаил закурил на крыльце (она заметила, что он старается не дымить в доме), а Аня мыла посуду и смотрела на него через окно. Сидит на ступеньке, курит, смотрит куда-то вдаль, на заснеженное поле. Солнце блестит на его седых висках, ветер шевелит волосы.
Красивый мужик, подумала Аня. В возрасте, с морщинами, с грубыми руками — а красивый. Надежный какой-то. Основательный.
Он словно почувствовал её взгляд, обернулся, улыбнулся и помахал рукой.
Аня смутилась, быстро отвернулась к раковине и стала тереть тарелку с удвоенной силой.
3
День пролетел незаметно.
Сначала они вместе чистили снег во дворе — Михаил взялся за лопату, Аня за скребок. Работали молча, но в этом молчании не было неловкости. Было что-то другое — уютное, домашнее, правильное.
Потом соседка заглянула, тетя Зина. Увидела мужика во дворе, глаза на лоб полезли.
— Анечка, а это кто? — спросила она, стреляя глазами в сторону Михаила.
— Это Миша, — спокойно ответила Аня. — Знакомый. Помогает по хозяйству.
— А-а-а, — протянула тетя Зина, явно не удовлетворившись ответом. — А откуда ж знакомый-то?
— Из города, — улыбнулась Аня. — Тетя Зин, вы зачем зашли-то? Соль нужна или спички?
Соседка поняла намек, вздохнула, попросила соли и ушла, но по её лицу было видно — вечером вся деревня будет знать, что у Аньки мужик появился.
— Будут языками чесать, — вздохнула Аня, вернувшись во двор.
— Пусть чешут, — усмехнулся Михаил, опираясь на лопату. — Мне не жалко. А тебе?
— А мне все равно, — удивилась Аня собственным словам. — Раньше бы переживала, а сейчас... сейчас хоть трава не расти.
Михаил подошел к ней, обнял за плечи.
— Правильно, — сказал он. — На чужой роток не накинешь платок. Живем один раз.
После обеда — простого, деревенского, с наваристым борщом, который Аня сварила еще вчера — они сидели на кухне и смотрели телевизор. Старенький «Горизонт» показывал плохо, с рябью, но для фона сгодится.
— Аня, — вдруг сказал Михаил, — а можно я тебя спрошу? Только ты не обижайся.
— Спрашивай, — насторожилась она.
— Ты вот говорила — муж умер. А после него... никого не было?
Аня помолчала, глядя в одну точку.
— Не было, — ответила наконец. — Не то чтобы не хотела... Просто как-то не складывалось. Да и не до того было. Сначала горе, потом привыкание, потом работа, хозяйство. А потом и привыкла одна. Уже и не думала о мужиках.
— А сейчас? — осторожно спросил Михаил. — Сейчас думаешь?
Аня подняла на него глаза.
— Сейчас — да, — тихо ответила она. — Сейчас думаю.
Михаил взял её руку, поднес к губам, поцеловал.
— Я тоже думаю, — сказал он хрипловато. — Всю дорогу думал, пока ехал. И ночью думал, когда ты спала. И сейчас думаю. Аня... ты не бойся меня. Я плохого не сделаю.
— Я не боюсь, — ответила она. — Странно, но совсем не боюсь. Как будто всегда так было.
Они сидели, держась за руки, и молчали. За окном смеркалось, в печке потрескивали дрова, и на душе было так тепло и спокойно, как не было много-много лет.
4
Вечером Аня растопила баню.
Это была её гордость — небольшая банька на задах участка, которую ещё Сергей ставил. Топилась по-черному, жарко, с паром и вениками. Аня любила париться, особенно зимой, когда из бани выбегаешь и ныряешь в сугроб.
— Иди первый, — сказала она Михаилу, подавая чистое белье и полотенце. — Я потом.
— А вместе? — спросил он с хитринкой.
Аня покраснела до корней волос.
— Миша!
— Ладно-ладно, шучу, — засмеялся он. — Иду, иду.
Она проводила его до бани, показала, где что лежит, где вода, где веники, и вернулась в дом. Сидела на кухне, прислушивалась, как хлопает дверь бани, как плещется вода, и чувствовала себя... странно. Вроде и хорошо, и тревожно, и волнительно.
Михаил вернулся через час — раскрасневшийся, распаренный, с мокрыми волосами, в распахнутой рубахе.
— Красота! — выдохнул он, падая на табуретку. — Банька у тебя — закачаешься! Я и не парился так лет двадцать. В городе всё некогда, да и негде.
— Нравится? — улыбнулась Аня.
— Еще как! Спасибо тебе.
— Теперь моя очередь, — сказала Аня, собирая полотенце.
Она пошла в баню, и когда закрывала за собой дверь, услышала его голос:
— Аня, ты только долго не пропадай. Я скучать буду.
Она улыбнулась и пошла париться.
В бане было жарко, пахло березовым веником и дымком. Аня плеснула на каменку, вдохнула горячий пар, закрыла глаза. Хорошо-то как! И от жары, и от этого нового чувства — что там, в доме, её ждут.
Она парилась долго, с наслаждением, хлестала себя веником, выбегала на снег, снова забегала. Когда вернулась в дом — чистая, румяная, с мокрыми волосами, — Михаил сидел на кухне и читал книгу. Старую, потрепанную, из её библиотеки — «Тихий Дон».
— Хорошая книга, — сказал он, поднимая голову. — Я в молодости читал, сейчас вот перечитываю. По-другому воспринимается.
— По-другому, — согласилась Аня, садясь напротив.
Она пила чай, он читал, и это было так по-домашнему, так уютно, что у Ани защипало в носу.
— Ты чего? — заметил Михаил.
— Ничего, — улыбнулась она сквозь слезы. — Хорошо просто.
Он отложил книгу, подошел к ней, сел рядом.
— Хорошо, — повторил он. — Очень хорошо. Ань, я вот что думаю... Может, мне остаться? Совсем?
Аня замерла с кружкой в руках.
— Как совсем?
— Ну, совсем. Жить здесь. С тобой. Работу я найду, в городе мне делать нечего. Квартиру сдам или продам. Сын взрослый, у него своя семья. А ты... ты мне нужна.
Аня молчала, глядя на него во все глаза.
— Ты не думай, я не тороплю, — заторопился Михаил. — Я понимаю, всё серьезно, надо подумать. Я и сам еще не решил до конца. Но чувствую — здесь мое место. Рядом с тобой.
— Миша... — выдохнула Аня. — Миша, ты понимаешь, что говоришь? Мы знакомы-то всего ничего. Вдруг разонравлюсь? Вдруг не сойдемся?
— А если сойдемся? — спросил он. — Если не разонравлюсь? Ань, я жизнь прожил, мне ошибаться некогда. Я чую — своё. И всё.
Она смотрела в его серые глаза, видела в них решимость и нежность, и понимала, что он прав. Чувства не обманывают. Особенно в их возрасте, когда уже нет времени на глупости, на притирки, на сомнения.
— Оставайся, — сказала она тихо. — Попробуем.
5
Ночью они лежали в темноте, прижавшись друг к другу.
За окном снова начиналась метель — легкая пока, только кружила снег, но к утру обещали сильную. В доме было тепло, уютно, пахло баней и еще чем-то новым, неуловимым — запахом мужчины, запахом соседа по жизни.
— Миш, — шепотом спросила Аня. — А чего ты в тот раз постучал именно ко мне? Домов же много в деревне.
Михаил повернулся к ней, погладил по щеке.
— Я ж говорю — на свет пошел. Твой свет горел. И еще... не знаю, как объяснить. Чувство было — там ждут. Глупо, да?
— Не глупо, — ответила она. — Я тоже, когда услышала стук, сразу поняла — нельзя не открыть.
— Судьба, — сказал он.
— Судьба, — согласилась она.
Они замолчали. Где-то за стеной завывал ветер, но здесь, в этой маленькой спальне, было тихо и спокойно.
— Ань, — вдруг сказал Михаил. — Можно я тебе расскажу? Всё расскажу. Про жизнь свою. Про боль. Про всё. Ты послушаешь?
— Послушаю, — ответила она, кладя голову ему на плечо.
И он начал рассказывать.
Про детство в небольшом городке, про отца-алкоголика, про мать, которая работала на двух работах. Про то, как ушел из дома в шестнадцать, поступил в училище, выучился на шофера. Про армию, про первую любовь, которая закончилась ничем. Про Наташу — жену, с которой прожил тридцать лет.
— Она хорошая была, — говорил Михаил, и голос его дрожал. — Добрая, заботливая. Сын от неё. Всю жизнь мне тыл обеспечивала, пока я по рейсам мотался. А потом заболела... и всё. За полгода сгорела. Я до сих пор простить себе не могу, что мало с ней был. Всё вкалывал, деньги зарабатывал, а она... одна, с болезнью, с больницами. Сын приезжал, помогал, но я-то, я — муж — должен был рядом быть. А я в рейсах.
— Ты не виноват, — тихо сказала Аня. — Ты не знал.
— Знал, — глухо ответил он. — Знал, что болеет. Но думал — выкарабкается. Она же сильная всегда была. А оно вон как...
Он замолчал. Аня чувствовала, как напряглось его тело, как он сдерживает себя.
— Миш, — прошептала она. — Не надо. Не мучай себя.
— А я не мучу, — ответил он. — Я рассказываю, чтобы ты знала. Чтобы понимала, кто я. Я не святой, Аня. Я много ошибок наделал. И с сыном не так, как надо, и с женой, и по жизни. Но я честный. И если я сказал, что люблю, — значит, люблю. По-настоящему.
— Я верю, — сказала Аня. — Я почему-то тебе сразу поверила. С той самой ночи.
Он повернулся к ней, притянул к себе, поцеловал в лоб.
— Спасибо тебе, Аня. За всё. За то, что открыла. За то, что не прогнала. За то, что есть.
— И тебе спасибо, — ответила она. — За то, что постучал.
6
Утром метель разыгралась не на шутку.
Аня проснулась от гула ветра, от того, как дребезжали стекла в старых рамах. В комнате было сумрачно — снег залепил окна почти до половины.
Рядом никого не было.
Она прислушалась. Из кухни доносились звуки — привычное уже позвякивание посуды, шаги, негромкое мычание — Михаил, кажется, напевал что-то себе под нос.
Аня улыбнулась, потянулась и встала.
На кухне было тепло и вкусно пахло — кашей, блинами, кофе. Михаил колдовал у плиты, насвистывая какой-то мотив.
— Проснулась? — обернулся он. — А я завтрак готовлю. Метель вон какая — ни пройти ни проехать. Значит, сидим дома.
— Сидим, — согласилась Аня, садясь за стол.
Завтракали долго, с разговорами. Потом мыли посуду вместе — Аня мыла, Михаил вытирал. И это было так обычно и так необычно одновременно.
— Аня, — сказал Михаил, когда с посудой было покончено. — А покажи мне свой дом. Я толком и не видел ничего. В прошлый раз не до того было, в этот — всё как-то...
— Пойдем, — согласилась она.
Она показывала ему комнаты — горницу с диваном, где он ночевал в первый раз, спальню, маленькую кладовку, забитую банками с заготовками, прихожую с вешалкой, на которой теперь висела его куртка рядом с её пальто.
Они зашли в комнату, которую Аня называла «светелкой» — маленькую, с окном в сад, где стоял старый диван, этажерка с книгами и её рабочий столик со швейной машинкой.
— Здесь я шью, — сказала Аня. — И читаю иногда. Люблю здесь сидеть, когда солнце.
Михаил подошел к этажерке, провел пальцем по корешкам.
— Много книг. Ты всё читала?
— Почти всё, — кивнула Аня. — Это моё богатство.
— А это кто? — спросил Михаил, указывая на фотографию в рамке на стене.
Аня подошла ближе.
— Это родители мои. Мама, папа. Это я маленькая, с ними. А это — мы с Сергеем, на свадьбе. А это — он уже потом, за год до смерти.
Михаил рассматривал фотографии. На одной из них — молодой парень в военной форме, с улыбкой до ушей, обнимает тоненькую девушку в простеньком платье.
— Красивые вы, — сказал он. — Молодые, счастливые.
— Были, — вздохнула Аня. — Давно было.
— Ань, — осторожно спросил Михаил. — А ты... ты его любила? Сильно?
— Любила, — просто ответила она. — По-настоящему. Он хороший был. Работящий, добрый. Не пил почти, не гулял. Жили душа в душу. А потом... сердце. В огороде упал, я в доме была, не слышала. А когда вышла — он уже не дышал.
Она отвернулась к окну, чтобы скрыть слезы.
— Прости, — тихо сказал Михаил. — Зря спросил.
— Ничего, — ответила Аня. — Я уже привыкла. Боль притупилась. Осталась светлая грусть. Как ты про свою Наташу говорил.
Михаил подошел, обнял её сзади, положил подбородок на макушку.
— Понимаю, — сказал он. — Тоже самое чувствую.
Они стояли у окна, смотрели на метель, и каждый думал о своем. Но думали они, наверное, об одном — о том, как хрупка жизнь, как быстротечно счастье, и как важно ловить момент, когда он приходит.
7
К обеду метель усилилась.
Стекла совсем залепило, в доме стало сумрачно, пришлось включить свет. Ветер выл в трубе, бросал в окна пригоршни снега, и от этого внутри было особенно уютно.
Аня достала из погреба банку с солеными огурцами, Михаил нарезал хлеб, сварил картошку. Обедали на кухне, под вой метели, и это было похоже на маленькое приключение — будто они вдвоем в осажденном снежным королевством доме.
— Ань, — сказал Михаил, жуя огурец. — А давай вечером свечи зажжем. У тебя есть свечи?
— Есть, — удивилась Аня. — А зачем?
— Красиво будет. При свечах посидим, поговорим. Как в старину.
— Давай, — согласилась она.
Вечером, когда стемнело, они выключили свет и зажгли свечи. Аня нашла несколько старых, толстых, еще от матери оставшихся, поставила их на стол и на подоконник.
В кухне стало таинственно, уютно, почти сказочно. Огоньки отражались в стеклах, плясали на стенах, создавали причудливые тени.
— Красиво, — выдохнула Аня.
— Очень, — согласился Михаил, глядя не на свечи, а на неё.
Они сидели, пили чай с вареньем и говорили. Говорили о всякой ерунде — о книгах, о фильмах, о том, какие раньше были артисты и какие теперь. О путешествиях — Михаил много где был, объездил полстраны, рассказывал интересно, с деталями. Аня слушала, затаив дыхание.
— А ты где была? — спросил он.
— Да нигде почти, — вздохнула она. — В Москве один раз, в молодости, с экскурсией. В Питере два раза. На море, в Анапе, с Сергеем ездили. И всё. Так и живу здесь, в своей глуши.
— А хотела бы куда-нибудь съездить?
— Хотела, — призналась Аня. — В Байкал хотела. И в Кижи. И просто по Золотому кольцу проехаться.
— Съездим, — пообещал Михаил. — Вот устроимся, я дела свои переведу сюда, и поедем. В Байкал, в Кижи, куда скажешь.
— Правда? — не поверила Аня.
— Правда, — кивнул он. — Я же дальнобойщик, мне дорога — дом родной. Покажу тебе страну. Такую, какой ты её не видела.
У Ани защипало в глазах. Она быстро отвернулась, сделала вид, что поправляет свечу.
— Ты чего? — заметил Михаил.
— Ничего, — шмыгнула носом она. — Просто... никто мне таких слов не говорил. Никто не обещал ничего. А ты... ты так легко, так просто... как будто так и надо.
— Так и надо, — сказал Михаил серьезно. — Ты хорошая, Аня. Добрая, светлая. Таких мало. Я чудом тебя нашел. В прямом смысле чудом. И теперь не отпущу. Поняла?
— Поняла, — кивнула она, улыбаясь сквозь слезы.
Он протянул руку через стол, накрыл её ладонь своей.
— Договорились?
— Договорились.
8
Ночью метель стихла так же внезапно, как и началась.
Аня проснулась от тишины. В ушах еще звенело после многочасового гула, но за окном было тихо, только где-то далеко потрескивал мороз.
Рядом спал Михаил — ровно дышал, чуть нахмурившись во сне. Аня смотрела на него и думала о том, как странно устроена жизнь. Еще неделю назад она была одна, никому не нужная, доживающая свой век в забытой богом деревне. А теперь... теперь у неё есть ОН.
Чужой мужчина, который стал родным за несколько дней.
Она осторожно, чтобы не разбудить, придвинулась ближе, прижалась к его плечу. Он во сне обнял её, притянул к себе, что-то пробормотал.
— Миша, — прошептала Аня. — Мишенька.
И вдруг почувствовала, как по щеке покатилась слеза. Потом еще одна. Она плакала беззвучно, уткнувшись в его плечо, и слезы были сладкими — от счастья, от благодарности, от того, что жизнь всё-таки повернулась к ней светлой стороной.
Михаил пошевелился, проснулся.
— Ты чего? — спросил спросонья. — Плачешь? Обидел кто?
— Нет, — всхлипнула она. — Никто не обидел. Я от счастья, Миша. От счастья плачу. Прости.
Он прижал её крепче, погладил по голове.
— Глупая, — сказал он ласково. — Не плачь. Всё хорошо будет. Вот увидишь.
— Я знаю, — ответила она. — Теперь знаю.
Они лежали в темноте, слушали тишину, и это был лучший момент в их жизни. Момент, когда двое одиноких людей наконец перестали быть одинокими.
9
Утром Аня встала рано, разбудила Михаила.
— Вставай, — тормошила она его. — Вставай, чудо какое покажу.
— Какое чудо? — бормотал он спросонья.
— Вставай, увидишь.
Она накинула шубу, валенки, вытащила его на улицу. Михаил, в трусах и майке, закутанный в её халат поверх, смешно прыгал на крыльце.
— Ну и холодрыга! — стучал он зубами. — Аня, ты чего?
— Посмотри! — она показала рукой на восток.
Там, над заснеженным полем, вставало солнце. Огромное, оранжевое, оно медленно выползало из-за горизонта, окрашивая небо и снег в розовые и золотые тона. А над самой линией горизонта, там, где солнце только показалось, небо переливалось всеми цветами радуги — от нежно-зеленого до ярко-малинового.
— Северное сияние, — выдохнул Михаил. — Бывает же!
— Редко, — сказала Аня. — Очень редко у нас. Я второй раз в жизни вижу. Красота-то какая!
Они стояли на крыльце, обнявшись, и смотрели, как природа устраивает для них праздник. Солнце поднималось всё выше, сияние таяло, растворялось в утреннем небе, но в памяти оно осталось навсегда.
— Это знак, — сказал Михаил. — Хороший знак. Для нас.
— Для нас, — согласилась Аня.
Они поцеловались — в первый раз по-настоящему, не робко, не осторожно, а крепко, по-хозяйски, как люди, которые знают — они теперь вместе.
10
День пролетел как один миг.
Аня занималась хозяйством — кормила кур, чистила снег, готовила обед. Михаил помогал, но больше мешал — постоянно подходил, обнимал, отвлекал разговорами.
— Ты как привязался, — смеялась Аня. — Иди делом займись.
— Я делом и занимаюсь, — улыбался он. — Самым важным.
После обеда он сел звонить сыну. Аня слышала из кухни обрывки разговора:
— Да, папа... Нет, не скоро... Познакомился тут... Женщина одна, хорошая... Да, серьёзно... Приезжай, если хочешь, познакомлю... Ну, давай, пока.
Вышел смущенный, красный.
— Сыну сказал, — сообщил он. — Про тебя. Он удивился, конечно. Говорит — ты, папа, даешь. В шестьдесят лет жениться собрался.
— А собрался? — осторожно спросила Аня.
— А ты как думала? — усмехнулся Михаил. — Я ж не просто так. Я надолго. Если ты не против, конечно.
— Не против, — тихо ответила Аня.
Вечером они снова сидели при свечах. На этот раз свечи горели не только на кухне, но и в спальне, и в горнице — Аня расставила их по всему дому.
— Светло как, — улыбался Михаил. — Празднично.
— Это наш праздник, — ответила Аня. — Праздник встречи.
Они долго сидели, говорили, молчали, смотрели на огонь. А потом случилось то, чего Аня боялась и ждала одновременно.
Михаил подошел к ней, взял за руку, притянул к себе.
— Аня, — сказал он хрипло. — Я люблю тебя. Понимаешь? Люблю. Как мальчишка. И хочу быть с тобой. Всю жизнь. Оставшуюся.
— Я тоже, — прошептала она. — Тоже люблю.
Он подхватил её на руки — легко, словно пушинку — и понес в спальню.
Аня закрыла глаза. Где-то за окном снова начиналась метель, но здесь, в её маленьком доме, в её спальне, было тепло и уютно. И пахло мужчиной — его запахом, запахом соседа по жизни, запахом любви.
И это был самый лучший запах на свете.
Утром Аня проснулась оттого, что кто-то целовал её в плечо.
Она открыла глаза — Михаил лежал рядом, смотрел на неё и улыбался.
— Доброе утро, любимая, — сказал он.
— Доброе, — ответила она и улыбнулась в ответ.
Они лежали, глядя друг на друга, и не могли насмотреться.
— Знаешь, — сказала Аня. — Я вчера поняла одну вещь.
— Какую?
— Я поняла, что такое счастье. Это когда просыпаешься и видишь родное лицо. Когда есть кому чай налить. Когда не страшно в метель. Когда пахнет мужчиной на подушке.
Михаил прижал её к себе.
— Счастье, — повторил он. — Наше счастье.
За окном вставало солнце, освещая спальню золотистым светом. Начинался новый день — первый день их новой, общей жизни.
И это было только начало.
Конец второй части
Продолжение следует...
Читайте также: