1
Месяц пролетел как один день.
Аня просыпалась каждое утро и первым делом смотрела на подушку рядом — там ли ещё Михаил? Не приснилось ли всё? Но он был тут — тёплый, живой, настоящий. Иногда ещё спал, иногда уже ушёл на кухню готовить завтрак, иногда лежал на спине, смотрел в потолок и о чём-то думал.
Сегодня он лежал на спине и молчал.
Аня придвинулась ближе, положила голову ему на плечо.
— О чём думаешь?
— Так, — ответил он не сразу. — О разном. О жизни.
— О жизни — это хорошо, — улыбнулась Аня. — А можно подробнее?
Михаил повернул голову, посмотрел на неё. Глаза у него были усталые, с тёмными кругами — он последние ночи спал плохо, ворочался, вздыхал.
— Можно, — сказал он. — Только ты не пугайся.
— Чего пугаться? — насторожилась Аня.
Он сел на кровати, потянулся за пачкой сигарет, лежащей на тумбочке, но не закурил, просто крутил в руках.
— Ань, я тебе не всё рассказал. Про себя. Про жизнь. Ты спрашивала, а я уходил от ответа. Не потому, что скрываю, а потому что... стыдно. И больно.
Аня тоже села, накинула халат, прижалась спиной к холодной стене.
— Рассказывай, — сказала она тихо. — Я слушаю.
Михаил молчал долго, очень долго. Смотрел в одну точку на стене, где висел старый ковёр с оленями. Потом закурил, глубоко затянулся.
— Ты спрашивала про шрамы. Про руки. Помнишь?
Аня помнила. В первую же ночь, когда он отогревался у печки, она заметила его руки — большие, сильные, но в каких-то странных шрамах, рубцах, отметинах. Тогда она не решилась спросить.
— Помню, — кивнула она.
— Это не от работы, — сказал Михаил глухо. — Точнее, не только от работы. Это... это от жизни. От той жизни, которую я вёл до того, как встретил Наташу.
Он замолчал, снова затянулся. Аня молчала, боялась спугнуть.
— Я же не всегда дальнобойщиком был. Я в молодости... дурак был. Совсем дурак. В компанию плохую попал, в девяностые. Тогда многие попали. Деньги лёгкие, власть, беспредел. Я сначала на подхвате был, потом... потом и сам руки марать начал.
Аня почувствовала, как внутри всё похолодело. Она смотрела на него и не узнавала. Тот Михаил, который жарил ей блины, который обнимал по ночам, который говорил ласковые слова, — и этот, с тяжелым взглядом, с хриплым голосом, рассказывающий про «лихие девяностые».
— Ты... ты бандит? — спросила она шепотом.
— Был, — ответил он. — Был бандитом. Мелким, шестёркой, но был. Потом — выше. Крышевал, выбивал долги, ездил на разборки. Руки — это от тех лет. Ножом полоснули один раз, битой другой. В больнице валялся, думал — не выживу. Выжил.
Он замолчал, затянулся, выпустил дым в потолок.
— А потом встретил Наташу. И всё. Как отрезало. Она не знала, кто я. Думала — водитель простой. А я к тому моменту уже ушёл из той жизни, пытался завязать. Но прошлое... оно не отпускает просто так. Приходили, напоминали, просили. Я откупался, отмазывался, скрывался. Пока однажды...
Он снова замолчал, и Аня увидела, как дрогнули его пальцы.
— Пока однажды не пришли к Наташе. Когда меня не было. Сказали: передай мужу, что если не поможет, с тобой поговорят. Она тогда уже беременная была, сыном нашим. Испугалась до смерти, чуть выкидыш не случился. Я тогда... я тогда пошёл и разобрался. Со всеми. Сам. Голыми руками.
Аня смотрела на него и не могла вымолвить ни слова. Страх и ужас боролись в ней с чем-то другим — с пониманием, с жалостью, с состраданием.
— Я их не убивал, — быстро сказал Михаил, перехватив её взгляд. — Не думай. Избил сильно. Так, чтобы запомнили на всю жизнь. И сказал: ещё раз подойдёте к моей семье — закопаю в лесу, и никто не найдёт. Поверили. Отстали.
Он потушил сигарету, отбросил пачку.
— С тех пор я чист. Работал водителем, сначала в такси, потом дальнобойщиком. Наташа знала всё. Я ей рассказал, когда она в больнице лежала, после того случая. Она... она простила. Сказала: прошлое есть прошлое. Главное, какой ты сейчас.
— А ты сейчас какой? — тихо спросила Аня.
Михаил повернулся к ней. В глазах его была такая боль, такая тоска, что у Ани сжалось сердце.
— Не знаю, — ответил он честно. — Я думал — хороший. Работаю, налоги плачу, сына вырастил, никого не трогаю. А как к тебе приехал, как остался, так и начал думать: а имею ли я право на счастье? На тебя? После всего, что было?
— Имеешь, — сказала Аня твёрдо.
Михаил поднял на неё удивлённые глаза.
— Ты не боишься?
— Боюсь, — честно ответила она. — Страшно. Но знаешь... я в церковь иногда хожу. И батюшка там говорил: нет такого греха, который не простится, если человек искренне кается. Ты каешься?
— Каюсь, — глухо ответил Михаил. — Всю жизнь каюсь.
— Значит, простится, — сказала Аня. — И я прощаю. Если тебе это нужно.
Михаил смотрел на неё долго, очень долго. А потом вдруг сполз с кровати, встал на колени перед ней и уткнулся лицом ей в колени. Плечи его затряслись.
Аня гладила его по голове, по седым волосам, и чувствовала, как её собственная рубашка становится мокрой от его слёз.
— Тише, тише, — шептала она. — Всё хорошо. Я с тобой.
2
После того разговора в доме будто что-то изменилось.
Не в худшую сторону — наоборот. Исчезла та лёгкая недосказанность, которая всё ещё витала между ними. Исчезла боязнь спросить о чём-то важном. Они стали ближе — настолько, насколько вообще могут быть близки два человека.
Но Аня всё чаще ловила себя на том, что разглядывает его руки. Теперь, зная их историю, она видела в каждом шраме не просто отметину, а целую жизнь.
Вот этот, длинный, через всю ладонь — от ножа, когда ему было двадцать пять. Вот этот, круглый, на запястье — ожог, когда он тушил машину на трассе. А эти, мелкие, россыпью — от осколков стекла в какой-то давней драке.
Она брала его руки в свои, гладила пальцами шрамы, и он замирал, не дыша.
— Не больно? — спрашивала она.
— Нет, — отвечал он. — Давно не больно.
Однажды вечером, когда они сидели на кухне и пили чай, Аня спросила:
— А что было самое страшное в той жизни?
Михаил задумался. Долго молчал, помешивая ложечкой чай.
— Самое страшное? — переспросил он. — Наверное, не то, что делали со мной. А то, что делал я сам.
— Что ты делал?
— Заставлял людей бояться, — тихо ответил он. — Приходил к кому-нибудь, кто был должен, и смотрел в глаза. И видел там страх. Чистый, животный страх. И мне... мне это нравилось. Понимаешь? Нравилось чувствовать власть. А потом, когда ушёл, долго не мог спать. Всё видел эти глаза.
Аня слушала, и у неё сжималось сердце.
— А теперь? — спросила она. — Теперь видишь?
— Теперь реже, — ответил Михаил. — А когда вижу, думаю о том, что всё это искупить надо. Добром. Помощью. Любовью.
— Искупаешь, — сказала Аня. — Я рядом.
3
Через неделю приехал сын Михаила.
Аня узнала об этом, когда во дворе затарахтел мотор, и она выглянула в окно. У калитки стоял чёрный джип, из которого выбирался молодой мужчина — высокий, широкоплечий, очень похожий на Михаила, только без седины и с более жёстким выражением лица.
— Игорь приехал, — сказал Михаил, тоже выглядывая в окно. — Я звал, но не думал, что так быстро.
— Волнуется, — поняла Аня. — За тебя.
Михаил вышел встречать. Аня осталась на кухне, прислушиваясь к голосам. Говорили негромко, но доносилось:
— ...нормально, пап... ...посмотреть приехал... ...что за женщина...
Потом шаги, скрип двери, и в кухню вошли оба.
Игорь был даже выше отца, с такими же серыми глазами, но взгляд у него был другой — цепкий, оценивающий, холодный. Он окинул Аню быстрым взглядом с головы до ног, задержался на её домашнем халате, на старых тапках, на седых волосах, небрежно собранных в пучок.
— Здравствуйте, — сказала Аня, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Проходите, чай будете?
— Здравствуйте, — ответил Игорь сухо. — Буду.
Сели за стол. Михаил хлопотал, наливал чай, пододвигал варенье, но чувствовалось, что он тоже напряжён.
— Ну как ты, пап? — спросил Игорь, отхлебнув из кружки. — Не мёрзнешь тут?
— Не мёрзну, — ответил Михаил. — Тепло, печка хорошо греет. Аня заботится.
Игорь покосился на Аню.
— А вы, значит, Анна? Библиотекарь, папа говорил.
— Да, — кивнула Аня. — Тридцать лет в библиотеке работаю. А вы кем, Игорь?
— Бизнесом занимаюсь, — ответил он неохотно. — Свой автосервис.
— Молодец, — искренне сказала Аня. — Своё дело — это хорошо.
Игорь ничего не ответил, только хмыкнул и снова уставился в кружку.
Разговор не клеился. Михаил пытался заводить темы — про погоду, про дорогу, про общих знакомых, — но Игорь отвечал односложно и всё время посматривал на Аню так, будто пытался разгадать какой-то секрет.
Аня чувствовала себя неуютно. Она понимала — сын приехал проверять. Сын боится, что отец попал в лапы какой-нибудь аферистке, которая охотится за его квартирой или машиной. Игорь имел право так думать. Она бы на его месте тоже, наверное, боялась.
— Вы давно одна живёте? — вдруг спросил Игорь, глядя на неё в упор.
— Игорь! — одёрнул Михаил.
— Ничего, — остановила его Аня. — Пусть спрашивает. Я одна живу пять лет, как муж умер. А вообще в этом доме родилась и выросла. Знаю тут каждую половицу.
— А чего замуж больше не вышли?
— Игорь, прекрати! — повысил голос Михаил. — Ты что, на допрос приехал?
— Пап, я хочу понять, — спокойно ответил сын. — Ты уехал к незнакомой женщине, живёшь тут месяц, про квартиру не думаешь, про работу забыл. Я имею право знать, с кем ты.
— Имеешь, — согласилась Аня. — Имеешь полное право. Я вам сейчас всё расскажу. Как мы встретились, как познакомились, как решили жить вместе. А вы послушайте и сами решите, верить мне или нет.
Она говорила спокойно, не торопясь. Рассказала про ту метельную ночь, про стук в дверь, про замерзшего Михаила, про то, как отогревала его, как он уехал, как вернулся. Говорила просто, без прикрас, как есть.
Игорь слушал, не перебивая. Когда она закончила, он долго молчал.
— Красивая история, — сказал наконец. — Прямо как в кино.
— Это жизнь, — ответила Аня. — В жизни такое бывает. Редко, но бывает.
Игорь встал, подошёл к окну, заложил руки за спину.
— Пап, — сказал он, не оборачиваясь. — А ты сам-то веришь? Что вот так, с первого стука — и на всю жизнь?
Михаил тоже встал, подошёл к сыну, положил руку на плечо.
— Верю, — сказал он твёрдо. — Я, сынок, жизнь прожил. Всякое видел. И научился людей чувствовать. Аня — своя. Я это понял в ту же ночь, когда она дверь открыла. И чем дальше, тем больше понимаю.
Игорь обернулся, посмотрел на отца долгим взглядом. Потом перевёл взгляд на Аню.
— Извините, — сказал он неожиданно. — За допрос. За недоверие. Я за отца переживаю. Он у меня один.
— Я понимаю, — улыбнулась Аня. — Я бы тоже переживала. Вы проходите, садитесь. Чай остывает.
Игорь сел, отхлебнул уже холодный чай, поморщился.
— Аня, а расскажите про себя, — попросил он уже мягче. — Про вашу жизнь. Про мужа. Про работу.
И она рассказала.
Про своё детство в этой деревне, про родителей, про школу, про библиотеку, куда пришла девчонкой и где проработала всю жизнь. Про Сергея — как встретила, как полюбила, как двадцать лет прожили душа в душу. Про его смерть — внезапную, несправедливую. Про годы одиночества, про кота Кешу, который скрашивал вечера, про то, как привыкла просыпаться одна и засыпать одна.
Говорила и не замечала, что по щекам текут слёзы. Вытирала их рукавом, но они текли снова.
— Простите, — извинилась она. — Раскисла. Не обращайте внимания.
Игорь смотрел на неё, и в глазах его уже не было той холодности, что в начале.
— Аня, — сказал он тихо. — Я, наверное, дурак. Приехал, настроился на войну, а вы... вы хорошая. Я вижу.
— Спасибо, — улыбнулась она сквозь слёзы.
Михаил обнял её за плечи, прижал к себе.
— Ну всё, всё, — бормотал он. — Не плачь. Всё хорошо.
— Я от счастья, — всхлипнула Аня. — Оттого, что вы оба здесь. Что не одна. Что вы — моя семья теперь.
Игорь отвернулся к окну, но Аня заметила, как он быстро провёл рукой по глазам.
4
Вечером Игорь уехал. Перед отъездом долго стоял с отцом на крыльце, о чём-то говорили. Аня не подслушивала — ушла на кухню, мыла посуду и смотрела в окно, как две тёмные фигуры беседуют во дворе.
Потом Игорь зашёл попрощаться.
— Аня, — сказал он, протягивая руку. — Спасибо вам. За отца. За то, что приняли. Я, если честно, боялся ехать. Думал, Бог знает что. А вы... вы замечательная.
— Приезжайте ещё, — ответила Аня, пожимая его большую, тёплую ладонь. — С женой, с внуком. Места много.
— Приеду, — пообещал Игорь. — Обязательно.
Когда джип скрылся за поворотом, Михаил вернулся в дом. Сел на табуретку, выдохнул.
— Ну как я? — спросила Аня. — Ничего?
— Ты — чудо, — ответил Михаил. — Он сказал: пап, не теряй такую. Хорошая женщина. Держись за неё.
— Держусь, — улыбнулась Аня. — Крепко держусь.
5
Ночью они лежали в темноте, и Аня гладила его руки — те самые, в шрамах. Водила пальцами по каждому рубцу, и он рассказывал историю каждого.
— Этот — в драке на рынке, ещё в девяностом. Этот — когда машина перевернулась, стеклом порезало. Этот — ожог от сигареты, дурак был, поспорил, что выдержу. Глупость, конечно.
— А этот? — Аня коснулась длинного, неровного шрама на предплечье.
Михаил замолчал. Потом ответил тихо:
— Это Наташа. Когда болела, я за ней ухаживал. И однажды... не уследил. Она упала с кровати, я подхватывал, а рукой — о тумбочку, острый угол. Кровь хлестала, а я даже не заметил. Потом уже, в больнице, зашили.
Аня прижалась губами к этому шраму.
— Ты хороший, — сказала она. — Очень хороший. Несмотря ни на что.
— Я плохой, — ответил он. — Но с тобой становлюсь лучше.
Они лежали, обнявшись, и слушали тишину. За окном снова начиналась метель — легкая, пушистая, почти ласковая.
— Ань, — вдруг сказал Михаил. — А давай поженимся? По-настоящему? В загсе, при свидетелях, с кольцами?
Аня замерла.
— Ты серьёзно?
— Серьёзней не бывает. Я хочу, чтобы ты была моей женой. Официально. Чтобы всё по-честному.
— Миша... — выдохнула она. — Мы же старые уже. Кому это надо?
— Мне надо, — ответил он. — И тебе надо. Мы не старые, Аня. Мы опытные. И мы имеем право на счастье.
Она молчала долго. А потом сказала тихо-тихо:
— Да. Да, Миша. Я согласна.
Он поцеловал её в лоб, в щёку, в губы.
— Спасибо тебе. За всё.
— Это тебе спасибо, — ответила она. — За то, что постучал.
6
Утром они начали готовиться к свадьбе.
Смешно, конечно, в их возрасте — готовиться. Но Аня вдруг почувствовала себя девчонкой, у которой впереди вся жизнь. Она достала из шкафа старую шкатулку, где лежали мамины украшения, перебирала их, примеряла.
Михаил смотрел на неё и улыбался.
— Красивая, — говорил он. — Очень красивая.
— Старая я, — отмахивалась Аня.
— Старая — это сыр, — смеялся Михаил. — А ты — женщина в соку.
— В соку? — фыркала Аня. — В маринаде я, а не в соку.
— В самом сладком сиропе, — настаивал Михаил и обнимал её.
Решили, что свадьба будет скромная. Распишутся в сельсовете, потом посидят дома, пригласят Игоря с семьёй, тётю Зину, ещё пару соседей. Михаил хотел закатить пир, но Аня отговорила: зачем шум? Главное, чтобы рядом были те, кто по-настоящему рад.
— А платье? — спросил Михаил. — Ты в чём будешь?
Аня задумалась. Платья у неё не было — не надевала лет двадцать. Ходила в юбках да кофтах, по-деревенски просто.
— Надо купить, — решила она. — Поехать в город, выбрать.
— Поехали, — согласился Михаил. — Заодно и кольца купим.
7
Через два дня они поехали в районный центр.
Дорога была долгая — сначала на попутке до трассы, потом на автобусе. Михаил ворчал, что без машины неудобно, обещал купить что-нибудь попроще, чтобы по деревне ездить.
В городе они зашли в ювелирный магазин. Аня растерянно смотрела на витрины — столько колец, золотых, серебряных, с камнями и без. Глаза разбегались.
— Какие хочешь? — спросил Михаил.
— Не знаю, — растерялась она. — Я в этом не разбираюсь. У нас с Сергеем простые были, из желтого металла, тоненькие.
— Давай тогда тоже простые, — предложил Михаил. — Только хорошие. Чтоб на всю жизнь.
Они выбрали два гладких золотых кольца — не тонкие, не толстые, в самый раз. Аня примерила, и кольцо село как влитое, будто специально для неё делали.
— Ваше? — спросила продавщица, молодая девушка с ярким макияжем.
— Наше, — ответил Михаил и положил на прилавок деньги.
Потом пошли в магазин одежды. Аня долго ходила между рядами, трогала ткани, примеряла, но всё было не то. То слишком молодёжное, то слишком старушечье. Михаил терпеливо ждал, сидя на стульчике у примерочной.
— Может, костюм? — предложил он. — Или платье, но строгое.
— Не знаю, — вздыхала Аня. — Я уже и забыла, как это — выбирать наряд.
Они уже собрались уходить, когда Аня увидела его. В самом углу, на вешалке, висело платье — неброское, но красивое. Тёмно-синее, в мелкий цветочек, с длинным рукавом и кружевным воротничком. Строгое, но женственное.
— Вот, — сказала она. — Примерю.
Платье село идеально. Как будто сшито на неё. Аня стояла перед зеркалом и не узнавала себя — из зеркала на неё смотрела другая женщина. Моложе, красивее, счастливее.
— Бери, — сказал Михаил за спиной. — Очень идёт.
Она купила платье, туфли на невысоком каблуке, новую кофту и платок. Домой ехали довольные, усталые, счастливые.
8
Дома ждал сюрприз.
На крыльце сидел Игорь. Не один — рядом с ним стояла молодая женщина с ребёнком на руках.
— Пап, принимай гостей! — крикнул Игорь, увидев их.
— Леночка! — обрадовался Михаил. — А это кто? Неужели Данилка?
Малыш, лет трёх, круглолицый и серьёзный, смотрел на деда во все глаза.
— Деда, — сказал он важно. — Я приехал.
У Ани защипало в глазах. Она стояла в стороне, не зная, как себя вести, но Лена — жена Игоря — сама подошла к ней.
— Вы Аня? — улыбнулась она. — Игорь рассказывал. Здравствуйте. Я Лена.
— Здравствуйте, — растерянно ответила Аня.
— А это Данил, — Лена поднесла мальчика поближе. — Даня, скажи тёте «здравствуй».
— Здравствуй, — сказал Даня, пряча лицо у мамы на плече.
— Пойдёмте в дом, — засуетилась Аня. — Замёрзли небось с дороги. Я чайник поставлю, пирог есть.
В доме стало шумно, людно, весело. Игорь с Михаилом ушли в горницу разговаривать, Лена хлопотала на кухне вместе с Аней, а Даня осваивался — сначала робко, потом смелее, заглянул во все углы, потрогал корешки книг на этажерке.
— У вас уютно, — сказала Лена, нарезая хлеб. — Как-то по-домашнему. Я думала, в деревне всё по-другому, а у вас прямо как в городской квартире, только лучше.
— Спасибо, — смутилась Аня. — Я стараюсь.
— А вы не бойтесь Дани, — улыбнулась Лена. — Он хороший, просто стеснительный. Привыкнет.
Даня действительно привык быстро. К тому времени, как сели за стол, он уже сидел у Ани на коленях и рассказывал про своего кота.
— А у нас Васька есть, — говорил он. — Толстый-претолстый. А у вас есть котик?
— Был, — вздохнула Аня. — Рыжий, Кеша. Умер весной.
— Жалко, — посерьёзнел Даня. — А давайте нового заведём? Маленького?
— А давай, — согласилась Аня. — Вот с дедом посоветуемся и заведём.
Михаил, услышав это, подмигнул:
— Заведём, конечно. Без кота в доме не порядок.
Вечер прошёл в тепле и уюте. Говорили, смеялись, Даня показывал, как он умеет считать до десяти, а Лена рассказывала про свою работу в поликлинике. Игорь был спокойным, улыбался, и Аня видела, что напряжение, которое было в первую встречу, ушло совсем.
Перед сном, когда гости устроились в горнице, Аня и Михаил сидели на кухне и пили чай.
— Хорошо, — сказала Аня. — Как же хорошо. Семья у тебя замечательная.
— У нас, — поправил Михаил. — У нас семья. Ты теперь тоже их бабушка.
— Бабушка, — улыбнулась Аня. — Странно. Я никогда не была бабушкой.
— Будешь, — пообещал Михаил. — Самая лучшая.
9
Утром, когда гости ещё спали, Аня вышла на крыльцо.
Мороз стоял крепкий, солнце только поднималось, и снег искрился так, что глазам больно. Она стояла, кутаясь в пуховый платок, и думала о том, как изменилась её жизнь.
Всего два месяца назад она сидела здесь одна, пила чай в одиночестве и слушала, как воет ветер. А теперь... теперь в её доме спят шестеро: Михаил, Игорь, Лена, Даня. И все они — её семья.
Сзади подошёл Михаил, обнял за плечи.
— Не замёрзла?
— Нет, — ответила она. — Мне тепло.
— О чём думаешь?
— О том, что я самая счастливая женщина на свете, — просто ответила Аня. — И что это чудо. Настоящее чудо.
— Не чудо, — сказал Михаил. — Судьба. Мы просто встретились в нужный час.
— В час до рассвета, — улыбнулась Аня.
— Да, — кивнул он. — В тот самый час, когда темнее всего. А потом пришёл рассвет.
Они стояли, обнявшись, и смотрели на встающее солнце. И это было только начало их долгой, долгой жизни вместе.
Через неделю они расписались.
Свадьба была скромная — как и хотели. В сельсовете, под марш Мендельсона из старого магнитофона. Свидетелями были Игорь и тётя Зина. Лена с Даней сидели в первом ряду и хлопали.
Аня была в том самом синем платье, с прической, которую ей сделала местная парикмахерша. Михаил — в строгом костюме, который купил специально для этого дня.
Они обменялись кольцами. Поцеловались. И вышли на крыльцо сельсовета, где их ждали соседи с цветами и улыбками.
— Горько! — крикнул кто-то.
Аня смутилась, покраснела, а Михаил обнял её и поцеловал долгим, крепким поцелуем.
Потом был дом, накрытый стол, тосты, смех. Даня бегал между гостями, тётя Зина пела частушки, Игорь с отцом о чём-то говорили в углу.
А поздно вечером, когда все разошлись, Аня и Михаил сидели на кухне при свечах.
— Ну что, жена, — сказал Михаил, поднимая бокал с остатками шампанского. — С почином?
— С почином, муж, — улыбнулась Аня.
Они чокнулись, выпили. За окном снова начиналась метель, но теперь Аня её не боялась. Потому что в доме было тепло. Потому что рядом был он.
— Миш, — сказала Аня. — А давай кота заведём? Как Даня просил.
— Давай, — согласился Михаил. — Только не рыжего, а серого. Чтоб под цвет твоих глаз.
— У меня глаза серые? — удивилась Аня.
— Серые, — кивнул он. — Самые красивые на свете.
Она засмеялась, прижалась к нему.
Им было хорошо. Им было тепло. Им было — по-настоящему.
Конец третьей части
Продолжение следует...
Читайте также: