— Ты должна подать на развод, пока не поздно, — свекровь сидела на моей кухне, сложив руки на груди, как судья. — Иначе нам всем придётся расплачиваться за твой грех.
Я сначала даже не поняла, о чём она.
Потом дошло — и меня как кипятком облили.
* * * * *
Я из маленького посёлка, в город приехала учиться, осталась, вышла замуж. У нас с мужем трое детей: старший сын, средний и младшая дочка Машка, ей четыре.
Муж, Саша, работает менеджером на складе, зарплата не ахти. Живём в двушке.
Свекровь, Валентина Григорьевна, живёт в двадцати минутах от нас и любит «заглянуть с советом».
Сказать, что наши отношения тёплые, нельзя. Я бы назвала их… терпимыми. Я старалась уважать её как мать мужа, но она постоянно проверяла, «подхожу ли я её сыночку».
А тот предпочитал в конфликты не лезть: «Не накручивай, мама добрая, просто язык острый».
История с абортом — то, на чём у многих людей взгляд неоднозначный.
Поэтому я никому о нём и не рассказывала.
Никому, кроме Саши.
Это была незапланированная беременность: я только‑только начала выдыхать, когда Машке исполнилось четыре, младший пошёл в сад, я собиралась искать работу.
Денег и так впритык, я одна с тремя — как в режиме «24/7». Саша утром ушёл — вечером пришёл, всё на мне.
Когда тест вдруг показал две полоски, у меня ноги подкосились.
Далеко не от радости.
Мы с Сашей обсудили всё по‑взрослому.
Он честно сказал:
— Я не знаю, как мы вытянем четвёртого. Я люблю детей, но я и так тебя почти не вижу — всё на подработках.
И добавил:
— Решай ты. Как скажешь — так и будет.
Я решила так, как решила.
Не буду расписывать — история не об этом. Скажу только: легко это не даётся никому, как бы со стороны ни казалось.
Я думала, что это останется между нами. Ошиблась...
* * * * *
В тот день Валентина Григорьевна зашла «просто чай попить».
Дети спали, я поставила ей чашку, сама устроилась напротив.
Она смотрела как‑то особенно оценивающе.
— Наташа, — начала она с тяжёлым вздохом. — Ты знаешь, что я женщина верующая.
Я внутренне напряглась: когда она начинала с «верующая», дальше обычно шли нравоучения.
— Ты совершила страшный грех, — произнесла она, делая паузу. — И теперь наказание ляжет не только на тебя, но и на моего сына. И на внуков.
Я положила ложку.
— Откуда вы знаете? — спросила тихо.
— Не твоё дело, — отрезала она. — Бог всё видит. И люди видят.
Она наклонилась ко мне:
— Ты подай на развод. По‑хорошему. Пока Господь совсем не разгневался. Тогда хоть мой Сашенька может спастись.
Я на секунду потеряла дар речи.
— То есть… — медленно произнесла. — Вы хотите, чтобы я развелась с вашим сыном… потому что я не хочу больше детей?
— Потому что ты убила ребёнка, — спокойно ответила она. — А теперь ещё и говоришь, что больше рожать не собираешься. Это эгоизм. Женщина создана, чтобы рожать.
Я поднялась со стула:
— Во‑первых, это не ваше дело. Во‑вторых, у вашего сына уже трое детей. В‑третьих, я тоже человек и я устала. Я одна с ними круглосуточно, вы час с ними посидите — у вас «голова болит».
Я перечисляла, а меня трясло:
— Я только недавно начала хоть чуть‑чуть высыпаться, и вы серьёзно считаете, что имеете право диктовать мне, что делать с моим телом?
Она заломила руки:
— Какая же ты неблагодарная. Если Бог дитя даёт — даёт и на него. В наше время мы о таком и думать не смели. Это сейчас всё легко: залезла на кушетку, слезла — и гуляешь.
От слов «залезла и слезла» меня чуть не вывернуло.
Я глубоко вдохнула и задала вопрос, который давно крутился на языке:
— Валентина Григорьевна, а вы сами‑то почему одного родили? Почему не пятерых, как сейчас требуете от меня?
Она поморщилась.
— Времена были суровые. Колбаса по талонам, очереди. Жили плохо.
Я усмехнулась:
— А сейчас, по‑вашему, всё так прекрасно, что можно хоть десятерых рожать? В новостях каждый день войны, аварии, цены растут, медицина платная. У Саши зарплата — сорок пять тысяч. «Грязными». Вы серьёзно думаете, что нам классно живётся?
Она отмахнулась:
— У всех проблемы. Но ты ему никогда не подходила. Не ровня, понимаешь? Он ошибся. Я долго молчала, но после такого…
Она перекрестилась:
— Молча смотреть не могу.
Я села обратно, окаменела:
— Не подходила? Это потому что я из деревни? — я почувствовала, как щеки вспыхнули.
— И потому что из деревни тоже, — кивнула она. — Сашка на тебе из жалости женился. Думал, деревенская — тихая, неприхотливая. А ты… глянь на себя. И характер, и язык.
Пауза.
— И вообще, — выдала она между делом, — он уже встретил женщину. Настоящую любовь. Так что не мешай ему. Подай на развод, будь благодарной за детей — и отпусти.
В голове звенело.
— То есть вы сейчас мне говорите, — медленно произнесла я, — что у Саши есть другая, и вы хотите, чтобы я сама подала на развод, потому что… я мешаю вам всем жить?
Она посмотрела в сторону.
— С детьми же вас просто так не разведут, — вздохнула. — А если ты первая подашь, он хоть не виноват будет. Ему тяжело. Он бы и сам давно ушёл, но совесть мучает.
Я подошла к двери и распахнула её:
— Уходите, Валентина Григорьевна.
Она вскочила, гремя стулом:
— Наташа, не кипятись. Я по‑доброму…
— Уходите, — повторила я. — Пока я не сказала вам всё, что думаю, при детях.
В этот момент из комнаты в коридор вышла Машка, сонная, с мятой щекой и зайцем в руках:
— Ба‑ба? — улыбнулась она.
Свекровь, проходя мимо, наклонилась и шепнула:
— Твоя мама убийца.
У меня перед глазами на секунду потемнело.
Рука сама сжалась в кулак.
Я могла бы догнать её и… но рядом стоял ребёнок. Поэтому просто закрыла дверь перед её спиной.
В тот вечер Саша домой не пришёл.
Телефон был «вне зоны доступа».
Я сидела на кухне, смотрела на холодный борщ и думала: «Ну вот оно и началось».
Звонить сама я не стала.
Если у человека есть другая женщина, он знает, где его дом.
Через день — тишина.
На третий — тоже.
Я за эти трое суток успела в голове прожить двадцать вариантов будущего: от «просить его вернуться ради детей» до «подать первой, пусть катится».
Пыталась считать, сколько будет алиментов с его зарплаты. Прикидывала, смогу ли выйти на работу, пока младшая в саду.
Было страшно, но и какое‑то странное облегчение: наконец‑то, всё определится.
* * * * *
На четвёртое утро прозвонил домофон.
Я, ещё в халате, вышла открыть.
На пороге стояла Валентина Григорьевна. Без макияжа, бледная, губы дрожат.
— Что случилось? — сердце ухнуло в пятки. — С Сашей что‑то?
Она раскрывала и закрывала рот, как рыба. Звука не было.
Я провела её на кухню, налила воды, капнула туда валерьянки:
— Давайте, пейте. Дышите. Что произошло?
Она глотнула, несколько раз всхлипнула и наконец выдавила:
— Сашка… ушёл.
— В смысле? — не поняла я. — Куда ещё ушёл? Он и так… ушёл.
— Он работу бросил, — глухо сказала она. — И уехал. С Мариной.
— С какой Мариной? — я решила, что она бредит.
Она подняла на меня покрасневшие глаза:
— Я же тебе говорила. Он встретил женщину. Марина — дочка бизнесмена. Я думала, вот повезло, наконец сын нормально жить будет. Отец её в деле поможет, деньгами. Мы всей семьёй бы зажили.
Она всплеснула руками:
— А теперь они… за границу уехали. Представляешь?
Я опустилась на стул.
— То есть… вы рассчитывали, что ваш сын уйдёт к дочке богатого папы, и вы заодно «поживёте красиво»? — уточнила я.
Она замялась, но кивнула:
— Ну а что, я старый человек, мне хочется хоть на старости лет не считать каждую копейку. Я ж ему всю молодость отдала.
Я несколько секунд молчала, чтобы не сказать лишнего.
— И дальше, — напомнила я. — Что с ними?
— Марина сказала, что не станет со мной в одном городе жить, — жалобно продолжила свекровь. — «Не хочу видеть рядом мерзкую старуху», так и сказала! Это мне! Если бы не я, они б и не познакомились, я их сама свела! Она всё вокруг него ходила, а я думала — ну ладно, может, судьба.
Она всхлипывала, сжимая платок.
Я отвернулась к окну, чтобы она не увидела, как у меня дёргаются губы — то ли от смеха, то ли от злости.
— А от меня‑то вы теперь что хотите? — повернулась я обратно.
— Надо Сашку сюда возвращать, — неожиданно бодро сказала она. — Ты ему напиши, позвони. У тебя же дети, он может ради них вернуться.
Валентина Григорьевна хитро прищурилась:
— Мне бы лишь бы его обратно в город затащить, а там я их рассорю. Маринка у него вспыльчивая, я знаю. Он к тебе вернётся, куда он денется. Родная семья, дети…
Я уставилась на неё.
— Вы серьёзно? — уточнила. — Ещё неделю назад вы говорили, что я убийца, деревенская, не ровня вашему сыну и обязана подать на развод. А теперь я вам нужна как приманка, чтобы вернуть его из‑за границы?
Она отвела взгляд:
— Ну я тогда с горяча... Повод искала… Хотела, чтобы вы по‑человечески развелись. Не мучили друг друга.
Пауза.
— И потом… это же грех. Я и правда за сына переживаю.
Я вдруг вспомнила:
— Кстати. А при чём здесь вообще был мой аборт? — спросила прямо.
Она вздохнула и призналась:
— Ни при чём. Просто зацепиться надо было за что‑то. Ты же не уходила, слова моего не слушала. Вот я и… нашла, к чему придраться.
Я долго смотрела на неё.
В голове промелькнули все её фразы: «убийца», «не ровня», «подавай на развод», «Сашка встретил настоящую любовь». А сейчас — «надо его вернуть, а там я их рассорю».
И вдруг стало так ясно и просто.
Из комнаты выглянула Машка:
— Ма, а кто пришёл?
— Баба, — буркнула свекровь.
Машка потёрла глаза:
— А почему баба плачет?
Я подняла дочку на руки, прижала к себе и, не глядя на свекровь, ответила:
— Потому что, когда человек думает только о себе и делает плохие вещи другим, ему потом всегда бывает очень грустно.
Валентина Григорьевна всхлипнула погромче, демонстративно.
Я повернулась к ней:
— Слушайте внимательно.
Говорила спокойно, без крика:
— Мне ваш Саша больше не нужен. Как и вам, если честно: вы же сами его подталкивали к другой. Я за эти дни уже в голове попрощалась с ним.
Я кивнула на Машку:
— Детям нужен отец, который сам этого хочет. Не тот, которого мама за шкирку обратно тянет.
Она открыла рот:
— Да как же вы без него? Алименты… Жильё… Ты безработная…
— Работа найдётся, — перебила я. — Хуже, чем жить в постоянном страхе перед вашим приходом и ждать, кого он полюбит завтра, уже не будет.
Я подвинулась к двери:
— Уходите пожалуйста, Валентина Григорьевна. И больше к нам не приходите.
Если Саша захочет увидеть детей — он знает, где мы живём. Только предупреждаю: возвращать его я не собираюсь.
Она поднялась, держась за стол, как за поручень:
— Вы… вы пожалеете, Наташа. Женщина без мужа — как…
Я устало усмехнулась:
— Лучше быть одной, чем с человеком, который уезжает за границу с другой и даже не удосуживается позвонить детям. До свидания. А лучше - прощайте...
Она ушла.
Её «охи‑вздохи» ещё некоторое время доносились из подъезда, но я уже закрыла дверь и повернула ключ.
* * * * *
Прошёл год.
Я вышла на работу: устроилась в ближайший супермаркет продавцом. Зарплата невысокая, но стабильная. Даже бонусы бывают. Днём младшие дети в саду, старший в школе и на продлёнке, вечерами мы вместе.
Сашка пару раз выходил на связь: холодные смски вроде «передай детям привет» и «как там здоровье».
Потом прислал пару раз деньги — без комментариев.
Я не блокировала. Но и не перезванивала.
Валентина Григорьевна пару раз пыталась «подкараулить» детей у подъезда, но, увидев, как старший сжимается от её вида, я серьёзно с ней поговорила:
— Если хотите видеть внуков — научитесь уважать их мать.
После этого она исчезла. Не знаю, надолго ли.
Пишите, что думаете про эту историю.
Если вам нравятся такие житейские рассказы — подписывайтесь на “Бабку на лавке”. Здесь такого добра много, и новые драмы появляются каждый день!
Приятного прочтения...