Электричка скрылась в морозной мгле, прощально мигнув алым огоньком на последнем вагоне — этот свет на секунду напомнил Вере тлеющий кончик сигареты, который кто-то небрежно бросил в темноту. На платформе станции с неожиданным названием Доброводы народ заспешил по своим делам, растворяясь в снежной крупе, и через пару минут вокруг не осталось ни души. Стало до жути тихо и как-то пустынно, словно мир выключили.
Ветер здесь, на открытом, продуваемом со всех сторон пятачке, вовсе не дул, он набрасывался с остервенением, норовя прожечь одежду насквозь. Злой, промозглый, январский — он вмиг отыскал щель под шарфом, забрался в рукава и принялся хозяйничать, заставляя Веру поёжиться и плотнее закутаться в пуховик. Она поправила на плече объёмистую сумку, ремень которой уже начинал больно врезаться.
Внутри, бережно переложенная хрустящей бумагой, покоилась главная драгоценность — рулон итальянской шерсти в подарок тёте Нюре. Королевский кашемир, как было гордо выведено на этикетке, мягкий, словно облако. Сейчас это казалось жестокой насмешкой. Роскошная ткань грела разве что сумку да ледяную корку на асфальте, а сама Вера в своём, вроде бы, тёплом пуховике уже начинала коченеть, чувствуя, как холод пробирается под одежду и добирается до самых костей.
Она подошла к расписанию автобусов, хотя и так знала его назубок. Автобус, разумеется, не светился в этой глуши. Окошечко билетной кассы наглухо заколотили фанерой, на которой какой-то отчаявшийся или просто злой человек нацарапал гвоздём короткое, но ёмкое слово — безнадёга.
Возле старого фонаря, по самые макушки сугробов занесённого снегом, сиротливо стояла видавшая виды «Нива». Водитель, мужик в тяжёлом тулупе, мирно курил, стряхивая пепел в приоткрытую форточку, будто его ничуть не заботила вся эта снежная круговерть.
— Довезите, а? — Вера постучала костяшками пальцев по обледеневшему стеклу. Мужик лениво повернул голову, окинул её взглядом, в котором читалась пополам с ленью откровенная жалость.
— Ты чего, красавица, шутишь? — лениво протянул он, выпуская струю дыма. — Там такие перемёты намело — трактор с утра не пробился. Я свою ласточку гробить из-за трёх копеек не собираюсь.
Вера только вздохнула, понимая, что спорить бесполезно. Этот тип местных мужиков она изучила хорошо — их упрямство твёрже гранита.
— Ладно, — произнесла она скорее для себя, обречённо. — Пойду сама.
— Дура ты, девка, в такую заверюху переться! — равнодушно бросил ей вслед таксист и снова затянулся, задвинув окно.
Вера спустилась с платформы и, проваливаясь в рыхлый снег, побрела вдоль дороги. До деревни, где жила тётка Нюра, если идти напрямик через лесок по старой просеке, было километра три, не больше. Снег под ногами был глубокий, как плохо взбитая пуховая перина, и такой же обманчивый.
«Ничего страшного, — уговаривала она себя, чувствуя, как мороз пребольно щиплет за кончик носа. — Движение — это же жизнь, так ведь?»
Но бодрый настрой улетучился уже через десять минут, едва лес сомкнулся за спиной тёмной стеной. Деревья вокруг жалобно скрипели под тяжестью снежных шапок, жалуясь на нелёгкую ношу. Идти с каждой минутой становилось всё тяжелее: ноги вязли, а проклятая сумка не просто давила — она впивалась в плечо раскалённым ремнём. Мысли, словно только и ждали этой минуты, когда она останется одна в ледяной тишине, потекли по самому больному, наболевшему руслу. Вера обычно гнала их прочь, с головой зарываясь в работу, чтобы не оставалось времени на рефлексию, но здесь, среди завываний ветра, отступать было некуда.
«Вот так и пру по жизни, — подумала она с неожиданной горечью. — Сама, через бурелом, с неподъёмной кладью». Перед глазами, как наяву, всплыла праздничная лента в телефоне. У Светки-одноклассницы идеальная фотография у нарядной ёлки: муж, двое ребятишек в одинаковых смешных пижамах и даже лохматая собака. Все счастливые до зубовного скрежета. У Дашки — новенькое колечко на пальце и пафосное «Я сказала "да"!». Даже вечно ноющая на своего благоверного Ленка и та выложила снимок, где он, замёрзший и красный, копается у неё в машине, а подпись трогательная до невозможности. А у неё, Веры, что? Узины, новый манекен в углу мастерской и стопка заказов на пошив. «Да что же со мной такое не так? — прошептала она в тишину, и пар изо рта вырвался белым облачком и тут же растаял. — Чем я хуже?»
Вроде и собой недурна, и руки растут откуда надо, и характер не стервозный, а всё одна как перст. Мужики, которые встречались на пути, попадались какие-то сплошь бракованные. Один оказался маменькиным сынком, который искал не жену, а вторую мамочку, чтобы та и носки постирала, и котлет нажарила, и зарплату его не трогала. Другой — альфонсом прикидывался, всё высчитывал, сколько она своими платьями зарабатывает да как бы к деньгам поближе пристроиться. А третий, тот, с кем уже и планы какие-то строила, просто исчез с концами, когда разговор зашёл о чём-то серьёзнее, чем поход в кино по выходным. Вера острым, намётанным взглядом профессионала всегда видела, как сидит одежда на людях: где тянет, где морщит, где лекала криво скроены. Так и в собственной жизни всё морщило и тянуло не по фигуре. Судьба, видать, и для неё лекала с ошибкой построила. «Может, я просто чересчур сильная и самостоятельная? — рассуждала она, с трудом перешагивая через поваленную ветку. — Ведь привыкла сама всё: розетку поменять — сама, кран починить — сама, денег заработать — сама. Мужики таких побаиваются, им подай слабых да беззащитных. А я... я как ломовая лошадь, только с иголкой в зубах».
Она уже представила, как через час придёт к тётке Нюре, продрогшая до нитки. Та, конечно, всплеснёт руками, начнёт совать тапки, наливать горячий чай с малиной, а потом, хитро прищурившись, заведёт свою любимую шарманку: «Ну, Вер, что, не встретила никого? А ты смотри, девка, часики-то не тикают уже, а кукуют». От этой мысли внутри разлилась такая тоска, что вой ветра показался почти ласковым. Ведь не просто мужа для галочки хотелось, чтобы как у всех. Хотелось, чтобы кто-то взял у неё эту дурацкую тяжёлую сумку. Чтобы кто-то однажды сказал: «Вер, ты чего надрываешься, иди отдохни, я сам всё сделаю». Простого, крепкого, надёжного плеча хотелось, а не принца на белом коне с кучей проблем.
Она резко тряхнула головой, прогоняя непрошеную жалость к себе. «Хватит киснуть, — приказала она себе строго. — Не умерла ведь пока. Дойдём до тётки, чаю нахлебаемся, выспимся на перине, а там видно будет». Сделав ещё несколько тяжёлых шагов, Вера вдруг остановилась как вкопанная. Глаз, привыкший замечать малейший брак в строчке, любую неровность шва, выхватил из монохромной, чёрно-белой картины зимнего леса что-то чужеродное, не на месте. Впереди, метрах в десяти, под широкими лапами старой ели темнел странный бугорок, слишком уж правильной, округлой формы для простого пня.
Вера прищурилась, вглядываясь сквозь снежную пелену. Ветер на миг стих, и она разглядела цвет — грязно-бежевый, цвета дешёвого драпового пальто. Сердце пропустило удар. Она сделала шаг, другой, с трудом вытаскивая ноги из сугробов.
— Эй! — крикнула она во всё горло, срывая голос. — Там есть кто живой?
Бугорок шевельнулся. Вера, забыв про усталость и про свою драгоценную сумку, бросила её прямо в снег и рванула вперёд. Под елью, скрючившись, сидела женщина. Пальто на ней было распахнуто, шапки не было вовсе. Волосы, слипшиеся от снега, закрывали лицо.
— Господи Иисусе! — выдохнула Вера, падая рядом на колени прямо в сугроб. — Вы живая? Слышите меня?
Женщина медленно, с огромным трудом подняла голову. Лицо у неё было белое, как первый снег, губы совсем посинели. А в глазах плескался такой ледяной, животный ужас, что Вере стало не по себе.
— Не бейте... — прошептала незнакомка едва слышно, почти беззвучно шевеля губами. — Я больше не буду... Я сама дойду... Я сама...
Вера быстро, натренированным взглядом окинула её. Тонкая кофточка под пальто, на шее — тёмный синяк, запах дорогих, приторных духов... и вся она — съёжившаяся, беззащитная, продрогшая до смерти и перепуганная до полусмерти.
— Кто вас бил? Кто это сделал? — Вера энергично принялась растирать её ледяные, белые ладони.
— Я упала... — Женщина попыталась отодвинуться, но тут же скривилась от острой боли, схватившись за ногу. — Он уехал... Игорь уехал... Сказал: "Проветрись, остынь"...
Вера посмотрела на её ногу. Лодыжка распухла прямо на глазах, неестественно выпирая из-под сапога. Ясно — идти она не сможет совсем.
— Как зовут? — спросила Вера таким тоном, каким обычно командует бригадир на стройке. Вся недавняя хандра и усталость слетели в один миг. Нужно было действовать, и действовать быстро.
— Надя... — прошептала женщина.
— Слушай меня, Надя, внимательно слушай. Я сейчас тебе помогу, слышишь?
Вера оглянулась на брошенную сумку. Там, в этом бауле, лежал рулон итальянской шерсти. Три метра чистой, немыслимой роскоши. В голове что-то щёлкнуло, и она приняла решение, не раздумывая ни секунды.
— Никто тебя здесь не оставит, — жёстко и уверенно сказала Вера. Она подползла к сумке на коленях, рванула молнию и, достав тяжёлый рулон, посмотрела на Надю. — Сейчас мы с тобой такой фасон придумаем, какого ни в одном ателье не видывали.
Она развернула ткань, и ветер тут же рванул её из рук, норовя унести, но Вера вцепилась мёртвой хваткой. Она расстелила роскошный кашемир прямо на снегу.
— Давай, Надя! — скомандовала она, тяжело дыша. — Это твой лимузин теперь. Переползай сюда.
План был сумасшедший, отчаянный, но другого не было. Метель набирала силу, а помощи ждать было неоткуда. Итальянский кашемир погибал на её глазах, но погибал с достоинством.
Вера слышала, как трещит и рвётся дорогущая ткань, цепляясь за обледенелые коряги и острые сучья. Тридцать тысяч рублей, как одна копеечка. Именно столько стоил этот самый мягкий, самый нежный в мире материал, который сейчас, в этой глуши, служил простыми санями для спасения чужой жизни.
— Ещё немножечко, Надя, — хрипела Вера, упираясь подошвами сапог в снег и налегая на импровизированную волокушу всем телом. — Вон тот столб, видишь? Там уже скоро...
Она не знала, слышит ли её Надя. Та затихла, свернувшись калачиком на кашемире. Вес взрослого человека, пусть и хрупкого, на рыхлом снегу казался просто неподъёмным. Вера чувствовала себя бурлаком на Волге, о котором читала когда-то в школе. Только вместо баржи за спиной была чужая, искалеченная жизнь, а вместо широкой реки — бесконечное, злое, белое поле. Руки, даже в тёплых варежках, совсем потеряли чувствительность. Лямка от сумки, наспех привязанная к углам ткани, до крови врезалась в плечо. Вера шла на чистом упрямстве, на автопилоте, считая шаги, чтобы не сойти с ума. Раз, два, вдох. Раз, два, выдох. Лёгкие жгло огнём, будто она наглоталась битого стекла.
Впереди, сквозь белую крутящуюся пелену, наконец проступил мутный жёлтый прямоугольник. Окно. Это был крайний дом деревни — дом лесника, как обмолвилась Надя перед тем, как впасть в забытьё. Дом, похожий на крепость: высокий, глухой забор, массивный сруб из толстых брёвен, тёмная крыша, с которой ветер сдувал снежную пыль. Вера, шатаясь от усталости, навалилась на калитку, но та не поддалась.
— Открывай! — закричала она что есть мочи, колотя кулаком по обледеневшим доскам. Голос сорвался на истошный визг. — Люди добрые, помогите!
Из-за забора тут же залаяла собака — гулко, басовито, с надрывом. В доме вспыхнул свет на веранде. Лязгнул засов, дверь распахнулась, и на порог выскочил огромный мужчина в накинутом на плечи бушлате. Он показался Вере медведем, которого бесцеремонно разбудили посреди зимней спячки.
— Кого там несёт? — рявкнул он хрипло, щурясь в темноту.
— Ваня... — донёсся слабый, почти бесплотный голос откуда-то с земли. Это Надя пришла в себя и подала голос.
Мужчина замер, вглядываясь. Потом, не задавая больше ни единого вопроса, в три огромных прыжка преодолел ступеньки и сугробы во дворе. Увидев в свете уличного фонаря лицо сестры, её посиневшие губы и безумные глаза, он только выдохнул сквозь зубы что-то нецензурное, полное такой боли и ярости, что Вера невольно отшатнулась. Он подхватил Надю на руки, как пушинку, словно она весила не больше пёрышка. Ткань, освободившись от веса, жалко скомкалась на истоптанном снегу.
— Заходи давай, — бросил он Вере через плечо, уже направляясь к дому. — Дверь прикрой, тепло на улицу выпустишь.
Вера ввалилась в прихожую следом за ним, волоча за собой изодранный, мокрый, грязный кусок того, что всего час назад было роскошным подарком. В доме густо пахло деревом, жареной картошкой и... мужским одиночеством. Это был особый, узнаваемый запах. Вроде и чисто прибрано, но совершенно не обжито по-домашнему. Никаких тебе кружевных салфеточек на тумбочке или сладкого запаха ванили. Только грубая мужская обувь в углу, гора курток на вешалке, да детский велосипед, припаркованный прямо у зеркала. Вера сползла по стене на деревянную лавку у входа — ноги отказывались держать.
Она смотрела, как Иван — теперь она смогла разглядеть его лицо: жёсткое, с глубокими складками у рта и беспокойными, тревожными глазами — осторожно, стараясь не делать резких движений, укладывает сестру на широкий диван в комнате. Он действовал уверенно и быстро.
— Надя, скажи, где болит? Это он? Игорь? — Иван говорил тихо, но в каждом слове чувствовалась едва сдерживаемая злость. Он осторожно, стараясь не сделать больно, стягивал с сестры сапог, и его большие, привычные к работе руки заметно подрагивали. Надя только всхлипывала, зарываясь лицом в подушку и бормоча что-то неразборчивое. Иван резко вскочил, подбежал к старому шкафчику и принялся греметь там аптечкой.
Веру вдруг охватило какое-то странное, тягучее оцепенение. Домашнее тепло постепенно отпускало замёрзшее тело, и оно отозвалось противным покалыванием, будто тысячи иголок впивались в кожу. Она сидела, прикрыв глаза, чувствуя, как с волос на щеку скатывается холодная капля талой воды. Мысли текли вяло, отстранённо: «Жива. Дошла. А пальто… и кашемир… Тёте Нюре теперь и дарить нечего».
— Тётя.
Чей-то тихий голос заставил Веру вздрогнуть и открыть глаза. Перед ней, внимательно разглядывая её, стояла маленькая девочка в фланелевой пижамке с мишками. Светлые, совсем растрёпанные волосы торчали в разные стороны, напоминая льняную кудель. Малышка смотрела серьёзно, не мигая, словно изучала невиданного зверя. В одной руке она держала надкусанное яблоко, в другой — тряпичную куклу, которая выглядела очень несчастной. Вера попыталась улыбнуться, но губы, потрескавшиеся от мороза, слушались плохо.
— Привет, — прошептала она. — Меня Вера зовут. А тебя как?
— Маша, — деловито ответила девочка и, подойдя поближе, ткнула пальчиком в рукав Вериного пуховика, из которого торчал клок синтепона. — Ой, у тебя вата лезет. Ты что, порвалась?
— Выходит, что порвалась, Маша, — усмехнулась Вера.
— А у меня ляля тоже порвалась, — вздохнула девочка и протянула куклу. Та и вправду выглядела печально: правая рука болталась на единственной нитке, а платье украшали липкие сладкие разводы. — Папа говорил, что скотчем заклеит, — доверительно сообщила Маша. — А скотчем же некрасиво получается, да? У принцесс разве скотч бывает?
Вера бросила взгляд на Ивана. Он всё ещё хлопотал вокруг сестры: прикладывал к её распухшей ноге какой-то холодный компресс, что-то тихо, по-отечески ласково говорил, поглаживая по голове. Ему было явно не до нежданных гостей и тем более не до игрушечных проблем дочки. В этом большом, сильном мужчине было столько трогательной беспомощности перед женскими слезами, что у Веры вдруг кольнуло под сердцем.
— Твоя правда, — твёрдо сказала Вера. — Никакого скотча.
Профессиональная привычка сработала быстрее всяких раздумий. Вера не могла спокойно смотреть на то, что можно исправить. В её мире любой хаос требовал упорядочивания. Дрожащими, ещё плохо слушающимися пальцами она расстегнула сумочку и достала маленький брезентовый очечник — там, в боковом кармашке, всегда лежал её «тревожный чемоданчик»: катушка с белыми нитками, чёрными, набор иголок и крошечные ножницы.
— Иди-ка сюда, — позвала она Машу.
Продолжение: