«Сочинять музыку — моя единственная радость и страсть»
В. А. Моцарт
Его назвали Иоганн Хризостом Вольфганг Теофил Моцарт.
Но в историю он вошел под третьим именем — Теофил, что в переводе с греческого значит «Возлюбленный Богом». Позже, когда вся Италия рукоплескала ему, он переделает свое имя на итальянский лад — Амадео. Но в историю войдет латинский вариант — Амадеус. Амадей.
Возлюбленный Богом. Тот, кого поцеловали небеса.
Вглядываясь в его судьбу, трудно избавиться от ощущения, что это не просто красивое имя, а пророчество, которое сбывалось с каждым днем его жизни. Или, может быть, тайна, которую мы разгадываем до сих пор.
Вольфганг Амадей Моцарт — это имя мы слышим с детства. В учебниках он напудрен, причесан и вознесен на пьедестал. Но если снять этот слой глянца, если присмотреться внимательнее, мы увидим не музыкального колосса, а человека из плоти и крови. Человека, который в три года искал на клавесине консонансы и «страдал» от диссонансов. Человека, который почти треть своей жизни провел в карете, сочиняя музыку под стук колес. И Человека, который умер в нищете, оставив миру более шестисот произведений — солнечную систему, где каждая нота светит до сих пор.
Его жизнь была короткой — всего тридцать пять лет. Но если измерять ее не годами, а музыкой, она длится вечность. Перед нами — история человека, которого поцеловал Бог.
Глава 1. Вундеркинд из Зальцбурга
Зальцбург — город, зажатый между альпийскими холмами и возвышающимися башнями католических соборов.
В XVIII веке это была не столица, не центр, а тихая провинция, где жизнь текла размеренно, под колокольный звон и строгий взгляд архиепископа. Именно здесь, в доме № 9 на Гетрайдегассе, 27 января 1756 года родился мальчик, которому суждено было стать голосом самого неба.
Отец, Иоганн Георг Леопольд Моцарт, был человеком незаурядным. Скрипач, композитор, автор знаменитого учебника игры на скрипке, который разошелся по всей Европе, он служил вице-капельмейстером при дворе зальцбургского князя-архиепископа. Но главным своим призванием Леопольд считал не службу, а детей. Именно поэтому он фактически отказался от собственной карьеры, все усилия направив на воспитание юных гениев. Дочь Марию Анну — дома ее ласково звали Нанерль — и сына Вольфганга, которого крестили пышно и многосоставно: Иоганн Хризостом Вольфганг Теофил.
Теофил. Боголюб. Возлюбленный Богом. Тогда, в день крещения, это имя звучало как благочестивая традиция — многие давали детям греческие имена. Никто не мог знать, что пройдет несколько лет, и это имя обернется пророчеством.
Первые годы жизни Вольфганга ничем не отличались от детства любого зальцбургского ребенка. Разве что музыка звучала в доме постоянно. Леопольд репетировал, Нанерль училась играть на клавесине, и маленький Амадей — так мальчик позже будет называть себя на итальянский манер — всё это впитывал.
Ему не было еще и трех лет, когда однажды домашние застали его за клавесином. Малыш сидел, сосредоточенно вытянув губы, и нажимал клавиши. Он не просто стучал — он слушал. Подбирал терции, потом сексты. Найдя созвучие, которое ему нравилось, он улыбался и повторял снова и снова. Но если пальцы попадали на диссонанс, лицо его искажала гримаса настоящего страдания. Он морщился, почти плакал и искал другую ноту, пока снова не находил ту самую, правильную, сладкую для уха гармонию.
Леопольд, человек глубоко верующий, увидел в этом не просто детскую игру. Он понял: это знак. Господь дал ему необыкновенного ребенка. А значит, на него, отца, возложена великая миссия — сделать всё, чтобы этот дар зазвучал. Чтобы Бог, поцеловавший мальчика при рождении, не пожалел о том, что дар этот достался именно ему, Леопольду, простому зальцбургскому музыканту.
Леопольд не был тираном. Он был учителем — требовательным, терпеливым и мудрым. Он не отдал сына в школу — вместо этого сам учил его всему, что знал. Языки: латынь, итальянский, французский, английский. Математику, историю, географию. И конечно, музыку — каждый день, час за часом, но без насилия, потому что маленький Вольфганг сам тянулся к инструменту, как тянутся к свету.
Рядом росла Нанерль. Она была старше почти на пять лет и тоже играла прекрасно. Позже, когда начнутся гастроли, они будут выступать вместе — сначала сестра, потом брат, потом дуэтом. Но пока они просто дети, которые растут в доме, где музыка — не работа и не урок, а сама жизнь.
Когда Вольфгангу исполнилось пять, он уже сочинял маленькие пьесы. Леопольд записывал их в нотную тетрадь, удивляясь и радуясь. Мальчик не просто играл — он мыслил звуками. Для него это было так же естественно, как дышать.
Позже сам Моцарт признавался: музыка приходила к нему не постепенно, не строчка за строчкой. Она являлась целиком — как сгусток света, который необходимо лишь успеть записать.
И записывал он всегда набело, без черновиков. Словно кто-то диктовал ему свыше.
Отец знал: медлить нельзя. Дар требует выхода, талант — сцены. И однажды Леопольд принял решение, которое перевернуло жизнь всей семьи.
В 1762 году, когда Вольфгангу исполнилось шесть лет, Моцарты отправились в Мюнхен. Это были первые гастроли. Первая проба. Первый шаг к тому, чтобы вся Европа узнала: в Зальцбурге растет маленький гений.
Глава 2. Первые гастроли. Мюнхен — Париж — Лондон
В 1762 году семья Моцартов — Леопольд, одинадцатилетняя Нанерль и шестилетний Вольфганг — погрузилась в дорожную карету и отправилась в Мюнхен. Для маленького Амадея это было первое большое путешествие, первое окно в мир за пределами Зальцбурга. Для Леопольда — начало великой стратегии: показать Европе чудо-детей, которых благословил Господь.
Мюнхен принял их тепло. Концерт прошел с огромным успехом. Но Леопольд мыслил шире: Мюнхен был лишь пробой, разминкой перед настоящим завоеванием. Через несколько месяцев они снова в пути — на этот раз в Вену, к императорскому двору. А затем Париж. Лондон. Вся Европа.
Путешествия тех лет — отдельная история. Дороги, разбитые весенней распутицей, холодные ночевки на постоялых дворах, карета, которая становится вторым домом. Моцарт проведет в разъездах чуть ли не треть своей короткой жизни. И именно в этой тряской карете, под стук колес и крики возниц, к нему будет приходить музыка: целиком, готовая, — просто нужно записывать.
Концерты длились часами. Это было не просто музицирование, а настоящее представление: сначала за инструмент садился маленький Вольфи, потом — Нанерль. После они играли вместе, в четыре руки. Но публике этого было мало, и Леопольд, тонко чувствовавший зрителя, придумывал новые номера.
(!) Подробнее о фильме:
Амадею завязывали глаза платком — и он продолжал играть, полагаясь лишь на память и слух. Или над клавишами натягивали кусок сукна — с одной стороны его держал Леопольд, с другой Нанерль, и маленький Вольфи играл, не видя рук, пальцы сами находили нужные ноты. Чуть позже ему давали скрипку — инструмент, который он также освоил в совершенстве. Зал замирал, а после взрывался аплодисментами.
В Париже Моцартов принимали при дворе, в Версале. Маленький Амадей играл для королевской семьи, и мадам де Помпадур, всесильная фаворитка Людовика XV, снисходительно улыбалась, глядя на чудо-ребенка. Но настоящая встреча, которая изменила всё, ждала их впереди — в Лондоне.
Здесь, в Англии, Вольфганг познакомился с Иоганном Кристианом Бахом — младшим сыном великого Иоганна Себастьяна. Баха тогда называли Лондонским: он жил и работал в английской столице, ставил оперы, пользовался огромной популярностью. Увидев восьмилетнего мальчика, Бах не отнесся к нему как к диковинке. Он увидел родную душу.
Они подружились. Бах сажал мальчика на колени, они играли в четыре руки, импровизировали, разговаривали о музыке часами. И именно Иоганн Кристиан — показал маленькому Моцарту, как пишутся симфонии. Не просто объяснил, а передал тайну, которую когда-то получил сам от своего великого отца — Иоганна Себастьяна Баха.
В Лондоне Вольфганг написал свои первые симфонии. Они еще не совершенны, но в них уже слышен тот самый Моцарт, которого мир полюбит навсегда. И в них, без сомнения, звучит голос Лондонского Баха — учителя, друга, старшего товарища, который одним из первых разглядел в мальчике не только вундеркинда, но и Гения.
Впечатления тех лет впитывались в Амадея, как влага в сухую землю. Он слышал музыку всюду: в итальянских ариях, во французских клавесинных пьесах, в английских народных песнях. И все эти впечатления оформлялись внутри в нечто новое, свое, моцартовское.
Впереди была Италия.
Между Лондоном и Италией
Однако прежде чем ступить на итальянскую землю, Моцарту предстояло пережить еще несколько лет дорог, болезней и возвращений.
Из Лондона семья Моцартов отправилась в Голландию. Гаагу, Амстердам — снова концерты, снова триумфы, снова бесконечные кареты. Но здесь, в Голландии, случилось то, что едва не оборвало всё: тяжелая болезнь. Сначала слегла Нанерль, потом Вольфганг.
Леопольд писал домой отчаянные письма, боясь потерять обоих детей. Несколько недель они балансировали между жизнью и смертью, но выкарабкались. Болезнь, словно поняв, что чуть не лишила мир гения, отступила.
Потом был Париж — уже знакомый, но не ставший родным. Потом возвращение в Зальцбург, где после трех с половиной лет скитаний всё казалось маленьким и тесным. Моцарту было почти одиннадцать, и он уже не мог жить без сцены.
В 1767 году они снова отправились в Вену. Там двенадцатилетняя эрцгерцогиня Мария Антуанетта — будущая королева Франции — подарила маленькому Моцарту платье для маскарада. Там он написал свою первую оперу-буффа «Мнимая простушка», которую так и не поставили из-за интриг. И там же снова пришла болезнь — оспа, от которой Вольфганг на девять дней потерял зрение (веки опухли так, что он не мог открыть глаза, но зрение, к счастью, вернулось.
Вена не стала судьбой. По крайней мере, не тогда.
А потом наступил 1769 год. Моцарту исполнилось тринадцать, и Леопольд принял решение, которое всё изменило: они едут в Италию.
Не просто путешествовать — завоевывать.
Глава 3. Итальянское завоевание и первая любовь
Италия встретила Моцарта как своего.
Было в этом что-то большее, чем просто успех. Итальянцы, ревниво оберегающие свою музыку от чужеземцев, вдруг признали в юном мальчике родственную душу. И неудивительно: Моцарт дышал Италией задолго до того, как впервые ступил на её землю. Итальянская музыка текла в его жилах — лёгкая, певучая, солнечная. Он схватывал её на лету, как язык, на котором будто говорил с рождения.
Первый большой триумф случился в Риме. В Сикстинской капелле исполняли «Мизерере» Аллегри — девятиголосное хоровое сочинение, которое считалось величайшей святыней и тайной Ватикана. Ноты его запрещалось выносить за пределы капеллы под страхом отлучения от церкви. На протяжении почти полутора веков эта музыка звучала только в Ватикане и считалась одной из величайших святынь христианского мира.
Моцарт услышал её. В среду на неделе. А вернувшись в гостиницу, взял перо и бумагу и записал «Мизерере» целиком — по памяти, нота в ноту. В пятницу он пришел снова, чтобы проверить и убедиться: ни одной ошибки.
Слух о необыкновенном мальчике, записавшем по памяти священную музыку, облетел Рим. Сам папа римский Климент XIV, узнав о случившемся, не поверил сначала, но, убедившись, пришел в изумление и наградил юного музыканта орденом Золотой шпоры. Отныне Моцарт имел право именоваться кавалером и входить в любой европейский двор.
Это был пик детской славы. В Милане он писал оперу «Митридат, царь Понтийский» — и сам же дирижировал ею, стоя за пультом в белом парике и расшитом камзоле. Зал кричал «Evviva il maestro!» — «Да здравствует маэстро!». Ему было четырнадцать.
Но случилось то, что рано или поздно случается с каждым, кто слишком рано покидает детство. Он повзрослел и полюбил.
Алоизия Вебер. Восемнадцатилетняя певица с ангельским голосом и живыми, смеющимися глазами. Моцарту 21 год, и он ещё не знает, что женщины умеют не только петь, но и разбивать сердца.
Они встретились в Мангейме, по дороге в Париж. Моцарт очаровал Алоизию, Алоизия очаровала Моцарта. Он писал для неё арии, мечтал жениться, увезти её в Италию, ставить для неё оперы. Леопольд, оставшийся в Зальцбурге, получал от сына письма, полные восторга и надежд. Отец отвечал жёстко:
«Ты забыл, зачем едешь в Париж? Ты забыл, кто ты?»
Леопольд знал: Алоизия — не та, кто составит счастье его сына. Она была честолюбива, холодна и смотрела на Вольфганга скорее как на талантливого мальчика, чем как на мужчину. И время показало его правоту.
Моцарт уехал в Париж. А через несколько месяцев получил письмо: Алоизия вышла замуж за другого. За актёра, за красавца, за того, кто не писал опер, но умел говорить женщинам красивые слова.
Для Моцарта это стало первым настоящим ударом. Но одновременно — и освобождением. Ничто больше не держало его в прошлом. Впереди была Вена. Впереди была свобода. Впереди была та, которую он полюбит по-настоящему, — но об этом чуть позже.
А пока он возвращался в Зальцбург — к отцу, к тишине, к себе прежнему. Возвращался, чтобы через несколько лет уехать навсегда.
Но прежде чем Вена приняла его, Моцарту предстояло пережить самое тяжелое время.
Из Мангейма, разбитый отказом Алоизии, он отправился в Париж. На этот раз не с отцом, а с матерью — Леопольд не мог оставить службу при зальцбургском дворе и, кроме того, надеялся, что сын найдет место в Париже, куда потом сможет перебраться вся семья. Анна Мария Моцарт, уставшая от многолетних забот, согласилась сопровождать сына.
Париж встретил их холодно. Двадцатидвухлетний музыкант уже не был чудо-ребенком, за которым бегали толпы. Заказы были, но славы — прежней, ослепительной — уже нет. Моцарт обивал пороги, искал покровителей, писал письма отцу с просьбами о поддержке.
А потом случилось непоправимое.
3 июля 1778 года мать умерла у него на руках. Моцарт остался один в чужом городе, без денег, без близких. Ночью он сел писать письмо — но не отцу, которому не решался нанести этот удар напрямую, а аббату Буллингеру, близкому другу семьи:
«Скорбите вместе со мной, это самый грустный день в моей жизни. Пишу Вам в два часа ночи, но обязан сообщить, что моей матери, моей дорогой матери больше нет».
Он просил подготовить отца и помочь с деньгами на похороны — хоронить мать пришлось на чужбине. Леопольд получил известие, и ответ его был жестким: возвращайся, ищи место, не раскисай. Отец не умел иначе — он верил, что только работа и дисциплина спасут сына от отчаяния.
Возвращаться пришлось в Зальцбург. К отцу. К архиепископу. К службе, которую он ненавидел.
2,5 года — с 1779 по 1781 — Моцарт прослужил придворным органистом. Играл в соборах, писал церковную музыку, задыхался. Единственной отдушиной стала работа над оперой «Идоменей» для Мюнхена — заказ, который напомнил ему, кто он есть на самом деле.
А потом случился 1781 год. Архиепископ Коллоредо вызвал Моцарта в Вену, где находился по делам. Начались унижения, приказания, скандалы. И однажды, когда прозвучало это оскорбительное «Эй, малый!», Моцарт подал прошение об отставке. Архиепископ сначала отказал, но потом, после новой вспышки гнева, Моцарт был уволен с позором. Буквально вышвырнут.
Но впервые в жизни Моцарт был свободен — окончательно и бесповоротно.
И он поехал в Вену.
Глава 4. Вена. Свобода. Констанца.
Вена встретила Моцарта настороженно.
Впрочем, он уже привык. Ему было двадцать пять, за плечами — европейская слава, итальянские триумфы, орден от папы римского, десятки написанных симфоний и опер. Но еще за плечами были Париж с его равнодушием, смерть матери и 2,5 года зальцбургской службы, где он числился придворным органистом, то есть слугой. А слугой Моцарт быть не умел.
Теперь, уволенный архиепископом, униженный, но свободный, он остался один в большом городе — без отца, без покровителя, без гарантированного жалованья. Впервые в жизни по-настоящему один и свободен.
Моцарт поселился в Вене и написал отцу письмо, полное надежды и страха одновременно:
«Я полагаюсь только на Бога и на свой талант».
Вена быстро признала нового мастера. Концерты, ученики, издания сочинений — Моцарт зарабатывал достаточно, чтобы жить широко. Даже слишком широко: деньги утекали сквозь пальцы, но тогда это не казалось проблемой. Он был молод, знаменит, влюблен.
В ту же семью Веберов.
Да, тех самых. Алоизия была уже замужем, и Моцарт встретился с ней как со старой знакомой — без боли, без сожалений. Но в доме Веберов жила ее младшая сестра — Констанца. Тихая, домашняя, не похожая на честолюбивую Алоизию. Она не строила карьеру, не мечтала о сцене, не разбивала сердца. Она просто была рядом. И Моцарт, уставший от дорог, потерь и одиночества, потянулся к этому теплу.
Они поженились в 1782 году. Моцарту было двадцать шесть, Констанце — двадцать. Леопольд, как и следовало ожидать, был против: опять Веберы, опять мезальянс, опять риск. Но впервые в жизни сын ослушался отца.
Их брак оказался счастливым. Негромко, без внешних эффектов, но по-настоящему. Констанца не понимала до конца всей глубины его музыки, зато она понимала его самого. Заботилась, терпела его перепады настроения, прощала долги, выхаживала во время болезней. А он писал для нее музыку — ту самую, что будет звучать веками.
«У меня голова и руки так заняты третьим актом, что не будет ничего удивительного, если и я сам превращусь в третий акт.»
(из писем В.А. Моцарта)
В Вене Моцарт достиг зрелости. Здесь он написал свои лучшие симфонии, квартеты, сонаты. И здесь же встретил человека, без которого не было бы трех великих опер.
Лоренцо да Понте. Поэт, авантюрист, итальянский оперный либреттист. Человек с блестящим пером. Они нашли друг друга: да Понте умел писать так, что музыка ложилась на слова сама собой. Вместе они создали то, что стало вершиной оперного искусства: «Свадьбу Фигаро», «Дон Жуана», «Так поступают все женщины».
Три оперы. Три шедевра. Три подарка судьбы, которые изменили всё.
Вена слушала и рукоплескала.
Но зал, где звучал Моцарт, постепенно пустел — не от отсутствия зрителей, а от перемены моды.
Император Иосиф II, покровительствовавший музыке, умирал. На смену легкому моцартовскому гению шло что-то другое, более тяжелое, более немецкое. Моцарт чувствовал это, но не умел приспосабливаться.
Он писал так, как дышал. А дышать становилось труднее.
Впереди был «Реквием».
Глава 5. «Волшебная флейта». Тайны. «Реквием».
Весной 1791 года, когда до смерти оставалось меньше года, Моцарт получил странное предложение. Старый знакомый, актер и антрепренер Эмануэль Шиканедер, чья труппа играла в венском предместье, попросил написать оперу для своего театра. Условия были необычными: никаких аристократов в зале, никаких итальянских текстов — только немецкий язык, только простая публика, только сказка. И, что немаловажно, — деньги вперед, потому что Моцарт снова был в долгах.
«В опере Поэзия должна быть послушной дочерью Музыки.»
(из писем В.А. Моцарта)
Шиканедер сам написал либретто — на сюжет волшебной сказки «Лулу» из сборника Кристофа Мартина Виланда. Там были и змеи, и принцы, и злая Царица ночи, и добрый волшебник. Моцарт взялся за работу с увлечением, хотя параллельно писал еще две вещи: оперу «Милосердие Тита» для коронационных торжеств в Праге (от которой ранее отказался Сальери).
«Милосердие Тита» он писал в дорожной карете по пути в Прагу — всего за восемнадцать дней, наброски прямо на коленях под стук колес.
«Волшебная флейта» стала его прощанием с жизнью — легким, светлым, почти детским. Опера писалась трудно и быстро одновременно. Моцарт работал урывками, между приступами болезни, между поездками в Прагу, между страхами, которые все чаще посещали его по ночам. Шиканедер, знавший толк в зрелищах, требовал музыки то смешной, то трогательной, то величественной. И Моцарт давал ему всё.
Премьера состоялась 30 сентября 1791 года в театре «Ауф дер Виден» на окраине Вены. Сам Шиканедер пел Папагено — птицелова в перьях, простака, мечтающего о девушке и кружке пива. Моцарт дирижировал оркестром. Зал был полон — мастеровые, торговки, солдаты, несколько аристократов в ложах. И этот зал хохотал, замирал, плакал и снова хохотал.
«Волшебная флейта» имела такой успех, какого Моцарт не знал много лет.
Мария Каллас. Ария царицы Ночи из оперы"Волшебная флейта"
Послушать фрагмент:
За первый год оперу сыграли больше ста раз. Гёте, увидев ее, начал писать продолжение (но не закончил). Веймарский театр ставил ее снова и снова. А Моцарт, уже больной, слабеющий, ходил на каждый спектакль, садился в темноте и слушал, как зал смеется там, где он задумал смех, и затихает там, где задумал тайну.
Но для простого зрителя эта тайна оказалась незаметной. Он видел сказку. Слышал мелодии, которые запоминались с первого раза. И не догадывался, что умирающий композитор вложил в эту музыку последнее, что у него было, — веру в победу света над тьмой.
А тьма уже подступала.
Миф о Сальери
Одна тень долгие годы преследовала имя Моцарта — тень человека, которого молва сделала его убийцей.
Антонио Сальери. Успешный композитор, придворный капельмейстер, один из самых влиятельных музыкальных педагогов своего времени. Среди его учеников — Бетховен, Шуберт, Лист, а также сын Моцарта, которому Сальери преподавал композицию.
В 1830 году Александр Пушкин написал маленькую трагедию «Моцарт и Сальери», взяв за основу слух, бродивший по Вене после смерти Моцарта: будто Сальери отравил соперника из зависти. Пушкин создал гениальное художественное произведение — и закрепил этот миф на века. Позже драматургия и кинематограф (особенно фильм «Амадей») сделали образ завистника-убийцы почти каноническим.
Но история не подтверждает этой версии. Сальери не имел причин желать смерти Моцарту: он был успешен, признан, богат. Никаких доказательств отравления не существует. Более того, в конце жизни, когда Сальери, сломленный болезнью и оказавшийся в доме для умалишенных, в бреду обвинил себя в этом убийстве, от своего признания он позже отказался. А те, кто слышал его, не придали словам больного старика значения.
В 1997 году в Милане состоялся необычный суд.
Спустя 206 лет после смерти Моцарта Антонио Сальери был официально оправдан «за отсутствием состава преступления». Суд восстановил справедливость, но миф оказался сильнее фактов.
Для большинства людей Сальери по-прежнему остается тенью, отравившей гения.
Летом того же года, когда Моцарт работал над «Волшебной флейтой», в его доме появился незнакомец. Высокий, худой, в черном плаще. Он не назвал своего имени, но оставил письмо и кошелек с деньгами. В письме говорилось: неизвестный заказчик просит сочинить заупокойную мессу — реквием. Срок не важен, но имя автора останется тайной.
Моцарт взялся за работу. Сначала спокойно, потом все более лихорадочно. Ему казалось, что этот таинственный посланец — не человек, а вестник судьбы. Что реквием он пишет для себя. Однажды он признался Констанце:
«Я слишком хорошо чувствую, что пишу эту музыку для собственной смерти».
В октябре, вернувшись из Праги, где с успехом прошло «Милосердие Тита», Моцарт слег. У него опухали руки и ноги, началась рвота, тело покрылось сыпью. Врачи говорили о «просовидной лихорадке» и пускали кровь, отчего сил оставалось все меньше. Но он продолжал диктовать ученику Францу Ксаверу Зюсмайеру партии реквиема.
В день смерти, 5 декабря 1791 года, он попросил принести партитуру к постели. Зюсмайер, Констанца и несколько друзей стояли рядом. Моцарт слабеющим голосом напевал партию альта, потом остановился, повернулся к стене и перестал дышать.
Ему было тридцать пять лет.
Похороны были скромными — по венским обычаям того времени, без надгробия и пышных церемоний. Тело отпели в соборе Святого Стефана, где когда-то крестили Моцарта, а потом повезли на кладбище Святого Марка. Друзья провожали гроб, но из-за дождя и ветра никто не дошел до могилы. Констанца, больная и обессиленная, осталась дома.
Могила была не братской, как иногда пишут, — просто отмеченной лишь временным деревянным столбиком. Через несколько лет кладбище перепланировали, и место, где лежит Моцарт, затерялось навсегда.
А «Реквием» остался. Недописанный, законченный Зюсмайером, переделанный, спорный — но живой. И каждый раз, когда звучат его первые такты, мир замирает. Потому что это говорит сам Моцарт.
Возлюбленный Богом ушел. Но его музыка осталась — как свет, который не гаснет, и как зов, который будит в нас лучшее.
До новых встреч!
p.s. если статья понравилась — не забудьте поставить « + » и подписаться на канал!
Посмотреть другие статьи в рубрике «ИМЕНА» - https://dzen.ru/suite/bab1a5bc-3a57-4bee-ba1c-65a5cb809952