Предыдущая часть:
Дмитрий нахмурился, явно собираясь что-то возразить, но в этот момент вагон вдруг сильно тряхнуло, колёса противно заскрежетали, и состав, резко замедляясь, встал как вкопанный.
— Чёрт бы побрал эти железные дороги, — проворчал Дмитрий, поднимаясь. — Пойду узнаю, что случилось.
Надежда решила пока прибрать остатки ужина, но, подумав, оставила на столике коробку с чаем, сахар и пирожки с яблоками. Мало ли, сколько они здесь простоят — спать в стоячем вагоне у неё никогда не получалось.
Дмитрий вернулся минут через двадцать, хмурый и злой.
— Снегопад, мать его. Пути замело, говорят, лавина сошла недалеко, сугробы на рельсах. Ждут снегоочиститель. Сказали, часа два-три простоим, не меньше. Ну просто классика: зима, как всегда, наступила внезапно.
— Жаль, — расстроилась Надежда. — Я в стоящем поезде вообще уснуть не могу.
— Я тоже, — буркнул Дмитрий, усаживаясь напротив. — Значит, будем дальше чаи гонять. Холодно, кстати, становится. Проводница сказала, что отопление в стоящих вагонах хуже работает, но обещала, что совсем не замёрзнем.
Он сходил за новой порцией кипятка. Надежда, помня о своём недавнем выпаде и чувствуя неловкость, решилась вернуться к прерванному разговору:
— Дмитрий, а вы тогда на меня не обиделись? Ну, за то, что я про вашу жизнь ляпнула?
— А я и не учу тебя тому, что сам не умею, — ответил он спокойно, помешивая чай. — Жизнь, Надежда, вообще штука сложная, и у каждого она может не ладиться по своим причинам. Твоя беда в том, что ты решила: раз тебе трудно даются какие-то вещи — общаться там, быть активной, начальствовать, — значит, ты вообще не способна проявлять инициативу или отвечать за что-то. Но так не бывает. Нет людей, у которых получается абсолютно всё. Жизнь не делает никому скидок. Если не выходит одно — ищи другое. Но есть вещи, которые за тебя никто не сделает. И помогать тебе начнут только тогда, когда ты сама начнёшь шевелиться. А умение отстоять своё право на какие-то странности — это, между прочим, и есть проявление инициативы. Так что не надо путать неспособность с нежеланием. Поняла?
— А у вас тогда что за проблема? — Надежда сама удивилась собственной настойчивости, почти с вызовом взглянув на попутчика. — Я же вижу, у вас самого жизнь не сахар, не прикидывайтесь.
Дмитрий помолчал, барабаня пальцами по столику, потом ответил, глядя куда-то в сторону:
— Проблема в том, что я мог кое-что сделать. Должен был. А не сделал. Вернее, сделал, но не так. Способность у меня была, и талант, и навык, а применил я их недостойно. И расплачиваться за мою оплошность пришлось другим. Живым людям. Это, знаешь, пострашнее любой твоей трусости будет.
В стоящем поезде было тихо, только ветер посвистывал за окном, да где-то в коридоре переговаривались проводницы. Наверное, виной всему была вынужденная остановка — Надежда вдруг почувствовала в себе небывалую смелость. Она принялась расспрашивать Дмитрия и в конце концов вытянула из него всю историю целиком. История оказалась и вправду тяжёлой, горькой и совсем не весёлой.
Дмитрий был кардиохирургом, довольно опытным и успешным, пока однажды ему не достался пациент — ребёнок с тяжёлым врождённым пороком сердца. Детская хирургия не была его профилем, он всегда оперировал взрослых, но случай оказался сложным и не терпящим отлагательств. Другого специалиста подходящего уровня в доступной близости просто не нашлось. Дмитрий изучил все документы, результаты обследований, даже несколько раз отрепетировал ход операции на тренажёре. Всё должно было пройти хорошо. Задача была трудная, но выполнимая для него.
— А когда вскрыли грудную клетку, — Дмитрий говорил глухо, будто через силу, — оказалось, что на самом деле всё немного иначе, чем я представлял по снимкам и анализам. Мелочь вроде бы, несоответствие какое-то, но сердце — оно мелочей не прощает. Я растерялся. Наверное, и отвычка оперировать детей сыграла роль. Допустил ошибку, случайную, но роковую. Ребёнок умер прямо на столе, не приходя в сознание.
Он замолчал, уставившись в одну точку за окном, и Надежда заметила, как дрогнули его пальцы, сжимавшие пластиковый стаканчик с остывшим чаем.
— Родители не стали скандалить, в суд не подали, врачей не винили, — продолжил он после долгой паузы. — Люди оказались разумные, понимали, что состояние тяжёлое, что медицина не всесильна. И это было хуже всего. Если бы они кричали, требовали наказания, я бы хоть злость на них мог переключить, оправдание себе найти. А так... Внутреннее разбирательство в больнице, конечно, провели. Я сам признал, что ошибся. Уволился. Никто меня не выгонял, прав на профессию не лишали, просто взыскание служебное вынесли. Но я сам себе запретил больше оперировать. Не имею права после такого. Вот и решил вернуться домой, в родной город, где можно незаметно дожить век. Семьи у меня нет, жена давно ушла, ещё до всей этой истории, так что никого я тут не оставил.
Надежда слушала и чувствовала, как ворочаются в голове непривычные мысли. Она прекрасно понимала, что проблема Дмитрия — настоящая, огромная, не чета её собственным страхам перед тем, что ещё не случилось. Но вместе с тем в ней крепло убеждение, что и она, в свою очередь, может чем-то помочь попутчику. Его собственные советы уже принесли ей пользу. Может, и её слова окажутся ему небесполезны.
— Дмитрий, — осторожно начала она, — вы мне тогда сказали, что неспособность делать одно не освобождает от обязанности делать другое, что в твоих силах. Но если так, разве одна ошибка может перечеркнуть всё, что ты умеешь делать без ошибок? Это, конечно, ужасно, что тот малыш погиб, но сколько ещё людей может умереть, потому что вы из-за этой одной, пусть и страшной, ошибки вообще отказались от профессии? Детей вы, допустим, больше не берётесь оперировать — это понятно. Но взрослых-то можете! Можете спасти чью-то маму или папу для какого-нибудь ребёнка. И наверняка у врачей есть и другие обязанности, кроме операций, не менее важные. Консультации там, диагностика, обучение молодых...
Дмитрий медленно перевёл на неё взгляд, и в глазах его мелькнуло что-то похожее на удивление.
— Знаешь, Надежда, — проговорил он задумчиво, — а ведь в твоих словах что-то есть. Пожалуй, я подумаю над этим.
— Подумайте обязательно, — она вдруг улыбнулась, чувствуя себя почти уверенно. — Я вот над вашими словами уже подумала и теперь понимаю, что я уже не такая безнадёжная трусиха, какой была ещё вчера. Конечно, я всё ещё не решительная и не смелая, но маленький шаг вперёд сделала, и это благодаря вам. Мне очень хочется и вам помочь, чем смогу.
Дмитрий усмехнулся — криво, невесело, но в его лице появилось что-то живое, тёплое. Он перевёл разговор на другие темы, и Надежда с готовностью подхватила. Она даже не сразу заметила, как легко и приятно ей болтать с этим почти незнакомым человеком, с которым они познакомились меньше суток назад. И он тоже говорил охотно, и с каждой минутой становился всё меньше похож на того замкнутого, погружённого в себя мужика, каким предстал при первой встрече. Они проболтали до глубокой ночи и даже тогда, когда локомотив наконец дал гудок и поезд, дёрнувшись, тронулся дальше. Спать совсем не хотелось — разговор оказался куда интереснее. Надежда впервые подумала, что поездка по железной дороге может быть замечательным приключением, если повезёт с попутчиком.
Впереди было ещё двое суток пути, и они пролетели незаметно. Вдвоём в купе они планировали меню на остановках, находили способы добыть свежую еду, делились впечатлениями о проплывающих за окном городах и посёлках. На одной особенно долгой стоянке даже вышли прогуляться по перрону, и Надежда с удивлением поняла, что в компании Дмитрия совсем не боится опоздать к отправлению. Он, в свою очередь, заметил, что она — женщина хозяйственная, рачительная, и это, оказывается, очень ценное качество.
— Нынче такие всё реже встречаются, — заметил он как-то, глядя, как она ловко сервирует импровизированный ужин из покупных припасов. — Это плохо.
Надежда вспомнила, как Борис вечно отмахивался от её домашних талантов, считая их чем-то не заслуживающим внимания. «Ну подумаешь, борщ сварила, — фыркал он, — каждая баба это умеет». И сейчас она подумала с неожиданным злорадством: пусть теперь сам стирает свои рубашки и готовит ужины. Посмотрим, как у него получится.
Она заметила, что и Дмитрий за эти дни словно оттаял, повеселел, и это наполняло её радостью. Раньше Надежда была уверена, что из-за своей вечной неловкости и зажатости она никому не может быть полезна. А теперь выяснилось, что это не так. В ней есть много такого, что другие люди находят приятным и привлекательным. И если Борис этого не оценил — тем хуже для него. У неё теперь есть свидетельство о разводе, и она сама устроит свою жизнь так, как ей хочется. Будет заниматься тем, что умеет, и люди оценят приносимую ею пользу.
Но когда состав отошёл от последней перед их пунктом назначения станции, настроение у обоих резко упало. Надежда не знала, о чём думает Дмитрий, но про себя понимала: скоро им предстоит разойтись в разные стороны. Город у них общий, но не настолько большой, чтобы случайно встретиться снова было легко. Как говорил Эйнштейн, Бог не играет в кости, и шансы на вторую случайную встречу ничтожно малы. А ей почему-то было жаль, что всё так получится. И в то же время она не решалась сама намекнуть Дмитрию на продолжение знакомства. Случайные попутчики тем и хороши, что остаются в прошлом, приятным воспоминанием. Так уж заведено. И с чего она взяла, что он вообще заинтересован в продолжении общения? Да, они отлично поладили. Он ей помог, и она надеялась, что хоть немного помогла ему. Но что дальше? Пожалуй, лучше смириться и не надеяться. Зато будет что вспомнить.
И вот состав начал замедлять ход, в окнах поплыли знакомые с детства пейзажи. Дмитрий критически оглядел свой аккуратно упакованный рюкзак, потом Надеждину несуразную сумку и по-джентльменски помог вынести её на перрон. Надежда знала, что встречать её не будут — она разговаривала с матерью по телефону, и та сказала, что у неё последнее время ноги болят. Надежда сама попросила её не беспокоиться, сказала, что поймает такси и доедет. Но Дмитрию она об этом не сказала, сама не вполне понимая почему. Может, чтобы он не подумал, будто она набивается, чтобы он её проводил и узнал, где она живёт.
На перроне она остановилась и стала оглядываться по сторонам, делая вид, что ищет кого-то взглядом. Дмитрий истолковал это по-своему, суховато пожелал всех благ, поправил рюкзак и зашагал к выходу в здание вокзала.
Надежда ещё постояла немного, потом подхватила сумку и двинулась следом. Привокзальная площадь в их городе, как и везде, была местом вечного хаоса. Сквер с памятником основателям занимал значительную часть пространства, а оставшейся территории катастрофически не хватало для современных транспортных потоков. По крайней мере, так объясняла городская администрация хронический бардак на площади. Оправдание работало уже лет десять, и все к ней привыкли. Бардак же заключался в том, что машины парковались не как положено, а как придётся — втискивались в любую свободную щель, стояли в несколько рядов, перекрывая друг другу выезд. Даже полиция давно махнула на это рукой: а какую альтернативу предложить? Вмешивались только когда возникали совсем уж опасные или нелепые ситуации. А то, что какая-нибудь легковушка перегораживала полтротуара — это мелочь, вторая-то половина свободна.
Почему это важно знать? Да потому что иначе не понять, как Надежда умудрилась не заметить Борину машину. Она ведь прекрасно знала этот серый «мерседес», хоть и неброский, но дорогой. Но когда вокруг тебя сплошная мешанина из автомобилей, стоящих вкривь и вкось, можно и болид «Формулы-1» проморгать. А уж скромный металлик — и подавно.
Поэтому появление Бориса застало её врасплох. Он просто открыл дверцу и выскочил прямо перед ней, будто из-под земли вырос. Надежда застыла столбом в лучших традициях своего недавнего прошлого. Душа у неё не просто ушла в пятки — она провалилась сквозь асфальт куда-то к центру Земли. Сумка выпала из ослабевших пальцев и глухо шлёпнулась на тротуар.
Борис постоял, с интересом разглядывая её окаменевшую фигуру, и на его лице появилась та самая гаденькая ухмылка, которую она так ненавидела.
— Ну надо же, какая предсказуемая! — протянул он, смакуя каждое слово. — Я, конечно, заметил, что ты что-то мутишь последнее время, но, признаться, думал, кишка тонка на серьёзные дела. Поздравляю, удивила. Минут на пять. А потом я сел и прикинул: куда ты могла рвануть? Домой к мамочке, больше некуда. И поезд вычислил, и всё остальное. Оставалось только обогнать тебя и устроить достойную встречу. Как тебе сюрприз?
Продолжение: