Ломоносов проснулся от того, что кто-то тряс его за плечо. Не открывая глаз, отмахнулся, как от надоедливой мухи, но приставала продолжал своё чёрное дело и разогнал-таки сон.
— А в рыло? — по-русски поинтересовался Михайло, разлепив один глаз. Увидел стоящего перед ним пруссака в офицерском мундире. Тут же в памяти, будто сквозь мутную пелену, начали всплывать картины вчерашнего.
Зачем мне ваша казарма?
Вот прусский офицер любезно приглашает его за свой стол, где сидят ещё трое военных. Знакомятся. Пьют за встречу. Ещё пьют. Горланят песни, стуча кружками о столешницу.
Вот к ним подходит штатский. Просит утихомириться. Нет, не просит — требует. Кто-то смачно даёт ему оплеуху. Кажется, сам Ломоносов и даёт…
«Стойте, стойте! — вскричит тут иной читатель. — Это какой же Михайло Ломоносов? Наш русский гений и в таком непотребном виде? Что за чушь рассказываете? Это анекдот, что ли?»
Отвечаем. Да, это тот самый Михаил Васильевич Ломоносов — один из величайших русских и мировых учёных. И да, это анекдот. Но только в его первоначальном смысле: занятная история, бывшая в действительности. То есть, вовсе не из разряда фантазий про Василия Ивановича или чукчей.
Михаила Васильевича российское научное сообщество, в числе 12 лучших студентов, отправило в Германию, чтобы более глубоко вникнуть в европейские учения. Наш самородок действительно вник, поразив тамошних столпов науки разнообразными талантами. Но затем обнаружились и разногласия — Ломоносов никогда ни перед кем не ходил по струнке, просто не умел. И отправился домой своим ходом.
Так вот, история, к которой мы возвращаемся, происходит в Пруссии, в гостинице где-то под Дюссельдорфом. К Михаилу Васильевичу вошёл прусский офицер, напомнив хозяину вчерашнее разгульное действо.
— Что нужно? — Ломоносов спросил вежливее, уже по-немецки.
— Мне нужно, солдат, чтобы вы сейчас же поднялись, оделись и отправились со мною в казарму.
— Зачем мне ваша казарма? — удивился Михаил. — Я не солдат, еду домой, в Россию, очень спешу.
— Придётся задержаться, — офицер посуровел, хлопнул в ладоши. Тотчас ввались трое громил, что сидели вчера за столом. От их былого дружелюбия не осталось и следа.
— Вчера вы подписали контракт на три года в королевскую прусскую службу, — офицер помахал в воздухе бумагой. — Вот, извольте убедиться. И даже получили аванс.
— И где же тот аванс? — Ломоносов спросил машинально, прояснившаяся голова уже строила планы избавления и побега от нежданно свалившейся напасти.
— Аванс вы прогуляли с этими молодцами, — офицер указал на угрюмых верзил. — Но не огорчайтесь, военная служба с лихвой вернёт все ваши траты. Вы молоды (Ломоносову в 1740 году было 29 лет), здоровы, будете великолепно смотреться верхом на коне.
Прыжок с крепостной стены
Протестовать и доказывать что-то было бесполезно. Пруссаки выкинули штуку, бывшую тогда в ходу: подпоили вдрызг да и уговорили идти в солдаты. Бумага, пусть и подписанная, можно сказать, в беспамятстве, в который раз оказалась сильнее человека. Ломоносову предстояло выбирать между тюрьмой и службой, и выбор был очевиден.
В прусской армии появился новый рейтар — Михаэль Ломонос. Правда, ненадолго. Через два месяца, будучи на посту, Михаил спрыгнул со стены в крепостной ров, переплыл его и устремился к границе. Погоня осталась с носом. После многодневных мытарств по Европе Ломоносов, наконец, в Амстердаме сумел сесть на корабль и отплыл в Россию.
Подобных, мягко говоря, неожиданных эпизодов в жизни русского гения было ой как немало. Подводил горячий, необузданный нрав, часто заводивший в тёмные, а то и опасные тупики. Выручало неиссякаемое жизнелюбие и могучая стать. Ростом он вымахал под два метра, легко гнул подковы.
Однажды ночью в Петербурге на него напали три грабителя. Одного он уложил сразу, второй, пустился наутёк, выплёвывая на ходу выбитые зубы. Третьего поднял за одну ногу, потряхивая, допросил тщательно, раздел и отпустил. Но сообщил в Адмиралтейство. Троицу поймали, осудили, прогнали сквозь строй.
Был ещё такой случай. Сосед Михаила Васильевича Иоганн Штурм затеял крупную вечеринку. Ломоносов в ней не участвовал, занимался как обычно наукой. И вдруг обнаружил, что кто-то из гостей соседа попятил у него епанчу — плащ, то есть, умыкнул. Старинный и дорогой.
Вот когда вечеринка развернулась по-настоящему. Ломоносов, ухватив болванку для хранения париков, принялся охаживать ею всех гостей подряд. Унять его смог только прибежавший караул из шести человек. Вернули ли учёному епанчу, осталось неизвестным.
Сотворение иконы
Тут опять могут попенять на то, что, дескать, ни к чему показывать гордость российскую в неприглядном виде. Автор сих строк учился и воспитывался в той стране, которой нет на планете уже 35 лет. Так вот, тогда нам рисовали Михаила Васильевича Ломоносова исключительно положительно. Прежде всего, как непримиримого противника самодержавия и крепостничества, готового немедленно записаться в ряды РСДРП с буквой «б» (то бишь, партию большевиков), как только она появится.
Из него сотворили икону. Но иконе можно поклоняться, её можно почитать. Однако — не любить. Ибо она — не человек, она — образ.
А Ломоносов был человек в полном смысле слова. И ничто человеческое ему не было чуждо. Он любил и страдал наотмашь, никогда и ничего не умея делать наполовину. Всю жизнь любил свою жену — тихую немку Лизхен. И страдал от того, что она с каким-то трагическим постоянством рожала детей и тут же хоронила. Трое умерли во младенчестве, выжила лишь дочь Елена. Но и она скончалась в 23 года, успев, однако, подарить мужу четверых детей.
Потомство Ломоносова распространилось широко, породнившись с известнейшими фамилиями России: Раевскими, Волконскими, Орловыми.
Михаила Васильевича свело в могилу воспаление лёгких, когда ему не было и 54 лет. Елизавета пережила мужа на полтора года, прожив с ним в браке 26 лет. Где похоронена — неизвестно.
Власть имущие играли с Ломоносовым, как кошки с мышью, то милуя, то карая. Императрица Екатерина Вторая даже снизошла до того, что явилась сама в дом к учёному на совместный завтрак. То есть, она думала, что снизошла, что оказывает великую честь. На самом деле, можно поспорить, кто кому оказал честь.
Хотя для автора здесь предмета спора нет.