Начало
Когда Мар открыл глаза, на него обрушилась тишина. Дом лекаря просыпался постепенно, словно какой-нибудь богач, которому некуда спешить с утра пораньше. Впрочем, так или иначе, но дом просыпался. Медленно, но на рассвете, когда солнечные лучше еще даже не осветили в полной мере горизонт.
Сначала Мар услышал огонь: тихий треск, осторожный шорох золы, глухой выдох печи. Потом шаги — ровные, без суеты. Фил двигался по дому привычно огибая скрипучие половицы, стараясь не шуметь, чтобы не разбудить гостя и ученика.
Но Мар уже проснулся, он лежал и слушал.
Сон в последние дни был не сном, а вязким, топким болотом. Он не падал в него — проваливался. Время между вдохами казалось длиннее, чем должно быть. Иногда он просыпался от собственного сердца, которое билось слишком быстро и неровно, будто торопилось куда-то. Или торопилось его покинуть.
Сейчас сердце билось ровно. Все так же гулко, тяжелее, чем обычно – болезнь все-таки дала о себе знать. Но ровно.
Тело ощущалось чужим, тяжелым и неповоротливым. Призрак привык, что каждая мышца слушается его, подчиняется раньше, чем оформится мысль и вот такое вынужденное бездействие угнетало.
«О, новое чувство в моей грязной душе» – мелькнула у него мысль.
Когда он только ушел от Белого, то был холодным и пустым, как клинок его собственного ножа, как… инструмент, которым его и сделали. Он позволил учителю сломать себя и выковать заново, действительно стал Призраком. Но сейчас…
Мар мысленно хмыкнул. Говорят, что от воздуха и воды клинки ржавеют. Стало ли это же с ним от воздуха и воды той свободы, которую он купил себе чужой кровью?
Когда вынужден лежать почти без движения, лишь изредка отвлекаясь на лекарские указания, остается слишком много времени для размышлений. Мару они причиняли боль и неудобства, но на этот раз он не мог уйти от них к действию, к поискам информации, да даже к мести.
Мару пришлось обернуться к кускам своей изорванной души и собрать их в одну неприглядную картину. Он, она, оно? То, что началось как случайность, а продолжилось попыткой спасти остатки своей чести, стало ловушкой. Мар – Мари, – прекрасно понимала, что Мерд изломал ее психику, превратил в своего истинного дитя. Мар умела прятаться, воровать, находить информацию, смешивать яды практически из любого подножного сырья и убивать.
Что не закончил Бел, сделала она сама, – сам, потерявшись в собственных «я», сросшись с маской, гонясь лишь за местью. Воспоминания причиняли боль, и он похоронил их. Стал забывать лица людей, которых не считал важными для своей цели и… забыл важных.
Мар осознал это сегодня ночью. Когда ему впервые за много лет приснился сон.
Мар не помнил лица семьи Лиренталь. Как выглядел граф? Какой была матушка? Что ему – ей, – говорили братья, когда смеясь крали младшенькую с уроков, сажали ее на коня перед собой и скакали на холм?
Мар не помнил лиц, но знал – вспомнит, если попытается. Но сделать это, означало вспомнить еще и тот день. А Мар не желал этого. Он позволял лишь эху воспоминаний питать его собственную ненависть и жажду мести – то, что позволяло ему двигаться.
Солнечный лучик блеснул ему в глаза и Мар поморщился. Вот, что делает с ним болезнь! Он размяк, начал размышлять, вспоминать – а этого делать нельзя! Он дернулся и громко выдохнул – боль пронзила тело.
Он терпел.
Терпение было привычкой, одной из первых, что он приобрел.
Потолок над головой был деревянный, светлый, без трещин. Утренний свет пробивался сквозь занавеску и ложился на стену неровной полосой. Пыль в воздухе почти не видна — лекарь Фил проветривал и регулярно поддерживал чистоту в комнате больного. Мар даже немного уважал его за это. Здесь пахло травами. Мятой. И чем-то ещё — тёплым, почти хлебным. Но это наверняка мелкий гаденыш в печь что-то сунул, вот и доносится.
Чужой дом.
Мар медленно втянул воздух и так же медленно выдохнул. Прикрыл глаза.
Жив. Все еще.
За дверью послышался торопливый шорох.Похоже, обитатели дома уже встали. Спустя некоторое время послышался чужой разговор.
— Наставник, а можно я сам схожу к городовому? — голос Ларика был слишком живым и громким для этого утра. — Я быстро! И заодно узнаю, кто вчера к мельнику приезжал. У него лошадь с гербом, я видел!
— Ларик, тише! – шикнул негромко лекарь. — И нет, сам ты туда не пойдешь! Сначала поешь, каша на столе.
Мелкий что-то буркнул, и вскоре тихо застучал ложкой.
Дверь в комнату скрипнула. Мар открыл глаза.
— О, ты уже проснулся? – заметил Фил. — Отлично, тебе нужно до завтрака выпить вот это. — он поставил на столик у кровати кружку с каким-то травяным отваром.
— Это бодрящее? — уточнил Мар.
— Ни в коем случае. Тебе еще долго нельзя никакие такие травы. Это для укрепления твоего организма. Я конечно понимаю, что жизнь у тебя нелегкая была, но так гробить себя надо уметь.
Мар скривил губы в пародии на усмешку. Похоже лекарь с утра был довольно ворчливым. Сейчас, когда голову не застилал жар, Мар сумел разглядеть Фила получше. Объективно, человеком он был хорошим и добрым – кто ж еще будет привечать в своем доме убийцу? Но это же и раздражало. Таких людей слишком легко дурят даже простые мелкие пройдохи на городском рынке. Ими пользуются, а они не мстят.
То, что он сам пользовался этим человеком Мар не принимал во внимание. В конце концов, уж он то в долгу не останется. Отплатит если не монетой, так услугой.
Лекарь бесцеремонно коснулся ладонью его лба и Мар замер. Слишком близко. Опасно.
– Жар спал, это хорошо. – пробормотал мужчина.
Призрак незаметно выдохнул, когда чужая рука убралась с его лба.
– У тебя примечательный цвет волос. – задумчиво хмыкнул Фил, слегка дергая за непослушную белую прядь. – Родился таким, или…
– Или. – грубо оборвал его Мар, дергая головой, чтобы увернуться от чужой руки. – Сам сказал – жизнь у меня нелегкая была.
– Что ж, каждому свое. – спокойно пожал плечами лекарь и Мар даже удивился тому облегчению, что возникло в его душе, когда он не услышал в чужом голосе жалости. – Я принесу тебе поесть, старайся не вставать и не перенапрягаться.
Мар кивнул. Его еще ждали бумаги, что он сгреб из городского архива. И, возможно, некая медитация не помешает. Что-то он непозволительно ожил, очеловечился. И это всего лишь за несколько дней в теплом доме? Опасно.
Фил вышел, прикрыв за собой дверь без лишнего шума, и дом снова словно втянул в себя дыхание. Снаружи звякнула миска, Ларик что-то буркнул с набитым ртом, потом послышался негромкий смешок — мальчишка всегда смеялся так, будто мир принадлежит ему по праву. В печи треснуло полено, запах тёплой каши стал плотнее, насыщеннее, и Мар на секунду прикрыл глаза.
Слишком спокойно.
Он осторожно сместился на подушках, медленно, почти лениво, как хищник, который проверяет, можно ли уже встать, не выдав слабости. Нога откликнулась тяжёлым пульсом боли, словно внутри что-то застряло и ныло-ныло-ныло… Постоянно. Мар выдохнул сквозь зубы и позволил телу снова опуститься на матрас.
Силы возвращались, но медленно, с неохотой, словно он должен был их заслужить.
Он потянулся к сумке. Кожа под пальцами оказалась чуть прохладной — приятное ощущение, возвращающее к привычной реальности. Бумаги легли на одеяло ровной стопкой, и на миг он задержал ладонь поверх них, словно проверяя, не исчезли ли строки.
Комната была чистой, почти до странности аккуратной для дома, где живёт мужчина с мальчишкой. На подоконнике стояли глиняные горшки с травами; один — с мятой, второй — с чем-то горьким на запах, третий — с тонкими стеблями, похожими на хрупкие пальцы. Сквозь стекло тянуло светом, и в этом свете пыль почти не кружилась — Фил действительно проветривал. Мар отметил это с невольным уважением.
Он развернул первый лист.
Чернила поблекли, но строки всё ещё читались чётко. Сухие формулировки, осторожные обороты, аккуратные подписи. Архивные бумаги всегда казались ему особенно лицемерными — судьбы людей в них выглядели так же просто, как расчёт за зерно.
Мар медленно скользил взглядом по строкам, не торопясь, позволяя смыслу оседать.
Смена гарнизона.
Перераспределение продовольствия.
Временная передача земель под надзор.
Всё выглядело безупречно. Слишком безупречно.
Пальцы сжались чуть крепче, и в запястье отозвалась усталость. Он не привык долго сидеть без движения — тело начинало напоминать о себе в мелочах: лёгкая дрожь в руках, тяжесть в плечах, сухость во рту. Болезнь словно оставила в нём след, едва заметный, но раздражающий, как царапина под одеждой.
Он откинулся на подушки, позволив себе несколько спокойных вдохов.
Ночью ему приснился холм.
Мар не видел лиц, но ветер в том сне был живым, тёплым, и чья-то рука держала его — её — крепко, надёжно. Он проснулся с ощущением чужого смеха в ушах и с неприятным знанием: он не помнит, как звучал голос старшего брата.
Это задело глубже, чем хотелось признать.
Столько лет он позволял себе помнить только нужное — пожар, приговор, кровь. Всё остальное вырезал, как лишний кусок ткани. Чисто, аккуратно, без жалости. Теперь же память возвращалась сама, без спроса, и это раздражало сильнее любой боли.
Мар сел ровнее, хотя нога тут же отозвалась тупым уколом. Он проигнорировал её, сосредоточившись на строках.
«До окончательного решения вопроса о лояльности».
Слово задержалось в голове.
Лояльность — удобный инструмент. Её требуют те, кто сами меняют сторону быстрее ветра.
Он перевернул лист.
Сокращённые названия домов — будто кто-то намеренно оставил намёк. Дом А., Дом К., Дом Р. Не имена, а тени. Тени, которые не хотят быть узнанными.
Мар прикрыл глаза на секунду, позволяя мыслям выстроиться.
Если письма солдата дошли до Лиренталей, значит, граф знал. Если знал — сделал шаг. И этот шаг оказался последним.
В груди что-то сжалось — не боль, не ярость, а холодная ясность.
Он уже собирался вернуть бумаги в сумку, когда дверь скрипнула.
Фил вошёл с подносом, аккуратно, словно боялся разбудить кого-то, кто и так не спит.
— Ты снова работаешь, — заметил он, ставя миску на столик.
— Работа — единственное, что у меня не отняли, — ответил Мар.
Лекарь бросил на него быстрый взгляд — без осуждения, но с тем вниманием, которое всегда раздражало.
— Ты ещё не окреп, — сказал он, придвигая стул ближе. — Тебе нужно время.
— Время — роскошь, — тихо отозвался Мар.
Фил не стал спорить. Он сел, скрестив руки на груди, и наблюдал, как Мар берёт ложку. Движение вышло чуть резче, чем следовало; нога отозвалась пульсом, и Мар стиснул зубы, не позволяя лицу выдать слабость.
Каша оказалась простой, в меру соленой. Он ел медленно, ощущая, как тепло спускается вниз и растекается по телу, возвращая его в реальность.
— Ты выглядишь так, будто хочешь убежать прямо сейчас, — заметил Фил.
Мар поднял на него взгляд.
— Хочу.
— И знаешь, что не сможешь.
Уголок его губ дрогнул.
— Я смогу. Просто не сегодня.
Фил вздохнул, потерев ладонью подбородок.
— Ты привык жить в напряжении. Здесь его нет, и это тебя злит.
Мар опустил взгляд на миску.
Дом действительно был спокойным. Шаги, запахи, свет — всё здесь существовало без угрозы. И эта тишина действовала на него странно, как будто кто-то снял броню, к которой он привык.
— Тишина опаснее шума, — произнёс он негромко. — В шуме и хаосе легче скрыться.
Фил ничего не ответил, только поднялся и подошёл к окну, поправил занавеску. Свет лёг на его лицо мягко, без резкости.
— Ты не обязан быть здесь Призраком, — сказал он спустя паузу.
Мар усмехнулся. Узнал таки, кто он. Что ж, слухи о Призраке ходили по всему королевству.
— Я нигде не обязан им быть. Но иначе я — никто.
Фил обернулся.
— Или кто-то другой.
Слова повисли в воздухе, и Мар почувствовал, как внутри поднимается знакомая волна — не ярость, а сопротивление. Он не позволял себе думать о том, кем мог бы быть.
— Мне достаточно того, что я умею, — холодно произнёс он. – Не бойся, мои умения тебя не коснутся. Даже «случайность».
— Да, умеешь ты многое, это уж слышал. — спокойно согласился Фил. — Только почему живёшь так, будто каждое утро — последнее?
Мар задержал взгляд на лекаре чуть дольше обычного.
— Так проще, — сказал он тихо.
И в этих двух словах было больше правды, чем он хотел показать.
Фил кивнул, словно услышал не только ответ, но и то, что за ним скрывалось. Затем забрал пустую миску и направился к двери.
— Отдохни, — сказал он уже на пороге. — Бумаги не убегут.
Дверь закрылась.
Мар остался один.
Свет скользнул по полу, медленно поднимаясь к стене. За окном ветер шевелил верхушки деревьев, и лес казался живым, равнодушным к человеческим интригам.
Он откинулся на подушки и прикрыл глаза.
Память, бумаги, долг, месть — всё это никуда не делось. Просто временно отодвинулось, уступив место слабости тела.
Мар сжал пальцы, чувствуя, как возвращается привычная твёрдость мысли.
Он встанет.
И когда это произойдёт, тишина больше не будет его врагом.
* * *
Мар лежал с закрытыми глазами, но не спал. Читать дальше он не мог – противно болела голова, аж до тошноты. Пришлось прерваться, оставшись вновь наедине со своими мыслями.
Дом дышал ровно. За стеной Ларик, уже вернувшийся из города, что-то напевал себе под нос — фальшиво, с детской уверенностью, что это музыка. Фил передвигался осторожно, переставляя склянки, проверяя что-то в записях, тихо стуча инструментами в плошках. Запах трав постепенно уступал место запаху тёплого хлеба.
Мир был безопасным. Лекарь оказался прав – именно это раздражало сильнее всего.
Мар перевернулся на бок — медленно, осторожно, чтобы не потревожить ногу. Боль прошла по телу, напомнив, что он всё ещё прикован к постели. Он замер, переждал, пока дыхание снова станет ровным.
И вдруг — чужой смех. Ларик. И эхом еще один, но уже не здесь – в так некстати очнувшейся памяти.
Лёгкий. Звонкий. Почти счастливый.
Ив.
* * *
В доме Белого редко было по-настоящему тихо. Даже когда никто не говорил, воздух гудел — ожиданием, страхом, желанием понравиться.
Ив появился в их группе позже остальных. Худой, светловолосый, с тем самым выражением лица, которое легко вызывает доверие. Он улыбался чуть чаще, чем нужно. Смеялся чуть громче. Двигался быстро, но не резко — так, чтобы казаться безобидным. Если раньше Мар казался белой вороной в группе учеников Белого, то теперь Ив мог составить ему конкуренцию. Слишком светлый и жизнерадостный мальчишка для этого грязного города. Но он был выбран в ученики. И он остался.
— Ты всегда такой хмурый? — спросил он однажды Мара, плюхаясь рядом на деревянный пол. — Или это у тебя лицо такое?
Мар не ответил, смазывая травами синяки после последней драки. Но Ив не отставал.
— Слушай, если будешь молчать, тебя сожрут. Здесь нужно говорить. Или хотя бы делать вид, что ты живой.
Мар скосил на него взгляд. Как глупо.
— Я живой.
— Не уверен, — хмыкнул Ив. — Ты больше похож на нож. Такой же холодный и равнодушный. — он окинул его взглядом. — И который явно забыли помыть.
Мар посмотрел на свои грязные руки и фыркнул. Эта фраза тогда показалась ему смешной. Впервые за последние месяцы хоть что-то показалось ему смешным. Так Ив остался рядом.
Они тренировались вместе. Бегали по крышам. Учились вскрывать замки, не оставляя следов. Делили один кусок хлеба на двоих, когда старшие отнимали их пайки.
Ив всегда находил способ рассмешить. Даже когда Белый заставлял их стоять часами без движения, не моргая.
— Представляешь, — шептал он тогда, — если мы сейчас все одновременно упадём? Он же не успеет всех наказать.
Мар едва заметно усмехался.
Это было странное время.
Жестокое. Голодное. Холодное.
Ив делал его чуть менее невыносимым.
* * *
Девочки-попрошайки с рынка появлялись в доме редко. Их держали отдельно — Белый говорил, что «каждый должен знать своё место». Они всегда казались младше, чем есть на самом деле. Тоньше. Глаза у них были слишком большие для этих стен. Они всегда были полуголодными, чтобы лучше работать, лучше давить на жалость. А пока очередной слепой дурак подавал им краюшку булки, другая такая же девочка тонкой ладошкой вытаскивала у него кошелек из карманов.
Мар иногда приносил им хлеб. Просто клал рядом, не глядя в глаза.
— Ты что, блаженный? — усмехнулся Ив однажды, увидев это.
— Нет.
— Тогда зачем?
Мар пожал плечами.
— Потому что могу.
Ив посмотрел на него долго. Потом кивнул.
— Ладно. Я тоже принесу.
Это было первое, что Мар позволил себе назвать дружбой. Он начал говорить с Ивом больше. Рассказывал многое. Не всё. Но больше, чем с кем-либо.
— Я боюсь за них, за девчонок. — сказал он однажды ночью, когда они сидели на крыше, глядя на тёмный город. — Против взрослых они ничего не сделают, а если поймают на воровстве. Убьют же.
Ив лежал на спине, закинув руки за голову.
— Белый не дурак.
— Дело не в уме. Почему бы просто не посылать на рынок мальчишек? А девчонок использовать для какой-нибудь мелкой рутинной работы? Мы хотя бы убежать сможем.
Ив повернул к нему голову.
— Ты думаешь, он позволит кому-то тронуть своё имущество?
Мар вздрогнул от слова. Ив заметил это. Усмехнулся.
— Ты слишком чувствительный.
— Нет, — тихо сказал Мар. — Я просто помню…
Он не объяснил, что именно. Ив не стал спрашивать.
* * *
Вечером Белый позвал всех.
Он стоял в центре комнаты, руки за спиной, взгляд спокойный. Когда он улыбался, становилось хуже.
— Сегодня будет урок, — сказал он мягко. — О слабости.
Белый перевёл взгляд на него и Мар почувствовал, как внутри что-то холодеет. От почти осязаемой ласки в чужом взгляде затошнило.
— Ты слишком часто смотришь в сторону. — продолжил он. — Слишком много думаешь.
Мар не двинулся.
— И слишком привязываешься.
В комнату ввели девочку. Мар узнал ее – одна из попрошакек, одна из первых, кому он отдал свой хлеб. Тонкие запястья, сбитые коленки, старое платьице, слишком короткое – она вытянулась за последний месяц. Девчонка смотрела в пол, не поднимая глаз. Словно уже смирилась с тем, что ее ждало.
Мар качнулся вперёд.
— Нет, — шевельнул он губами беззвучно.
Ив стоял справа. Мар почувствовал его напряжение — слишком явное, слишком острое. Такое отличимое от всеобщего непонимания остальных учеников.
— Ты хотел, чтобы я их берег, — сказал Белый, не повышая голоса. — Я берегу тех, кто не мешает. Я берегу полезных. Но все остальные… что ж, я умею извлекать выгоду даже из ничтожества.
Мар перевел взгляд на друга. Ив не смотрел на него. Он смотрел на Белого. В его глазах было что-то новое. Не страх. Не жалость.
Желание быть замеченным.
— Он сказал, что ты беспокоишься, — произнёс Белый почти ласково. — Что тебе не нравится, как я распоряжаюсь своими людьми.
Мар замер.
В комнате стало тесно. Дыхание перехватило.
— Я не… — начал Ив робко, но осёкся.
Белый положил руку ему на плечо.
— Ты сделал правильно. А теперь урок. Заходите, господин!
В комнату вошел человек в темном плаще. Но даже из-под капюшона Мар увидел мерзкую улыбку. А одежда, что порой выглядывала из-под полы плаща, отличалась богатством.
– Господин, эта псинка ваша. Теперь она ваша служанка, или рабыня, или просто домашнее животное, как пожелаете.
Незнакомец хмыкнул, оглядев девочку и вальяжно кинул Белому мешочек, глухо звякнувший в ладонях. Он надел на шею девчонки веревку-ошейник и повел за собой. А Мар смотрел и не мог отвести взгляд. Остальные мальчишки тоже молчали.
– Вот что я делаю с теми, кто становится бесполезным. – обратился к ним Белый, после того как человек в плаще ушел. – Слабость мне не нужна. Избавьтесь от нее. И неважно, ваша она или чужая.
* * *
Утром Мар сидел в кладовой, невидящим взглядом уткнувшись в стену. Он не обратил внимания как подошел Ив.
— Я не хотел, чтобы так все закончилось. — сказал он тихо, помолчал недолго и пробормотал: — Он бы всё равно узнал.
Мар перевел взгляд на него. Внутри было пусто.
— Ты хотел, чтобы он увидел тебя, — сказал он спокойно. – Любым способом. Заметил.
Ив побледнел.
— Это не так.
Мар встал.
– Ее звали Леле. – он вспомнил имя ночью, пока не мог сомкнуть глаз. – Ей было четырнадцать. И она была одной из тех, на кого Белый обратил внимание. Запомни, как все закончилось.
С тех пор он больше не говорил с Ивом. В свободное время, в заданиях, в тренировках – не произнес не слова. И всегда смотрел сквозь, будто не видел его. Не хотел видеть.
Даже не потому что ненавидел. Ненависть – сильное чувство, а в душе Мара на тот момент почти не осталось сильных чувств. Но потому что понял – одержимость, желание понравится, стать нужным – гораздо сильнее тупой злобы. Люди нередко предают ради своих желаний и амбиций.
Однако еще страшнее, когда люди предают ради чужих.
* * *
Мар открыл глаза, выныривая из нежданных воспоминаний.
Комната Фила была светлой. Тихой. Живой.
За стеной Ларик снова рассмеялся.
И на секунду Мар увидел перед собой не мальчишку, а Ива — с тем же блеском в глазах, с той же готовностью понравиться.
В груди шевельнулось что-то неприятное.
Не ненависть.
Память.
Вот откуда его молчание. Вот откуда холод.
Когда ты однажды стоишь и смотришь, как за твоё слово умирает ребёнок, ты больше не делишься словами.
Мар медленно провёл ладонью по лицу.
В работе он не трогал детей не из жалости.
Из долга.
Если кто и должен был отвечать — это были взрослые.
Белый умер.
Тот богатый клиент умер тоже. Медленно. Без свидетелей. Так, чтобы никто не связал это с девочкой. С Леле, которую тот загнобил до смерти тяжелой работой и жестоким обращением.
Мар не рассказывал об этом никому.
И не собирался.
Он закрыл глаза, позволяя дыханию выровняться.
Теперь, когда Фил смотрел на него слишком внимательно, а Ларик ходил по дому с открытым простодушным лицом, так неуловимо похожим на то, другое, Мар понимал — доверие для него стало роскошью, которую он однажды оплатил чужой кровью.
И больше платить не собирался.
Продолжение следует...
