Шотландия XIX века представляла собой суровую индустриальную мясорубку, где выживание диктовалось способностью к монотонному, изнуряющему труду. Для детей ирландских эмигрантов, спасавшихся от нищеты, социальный лифт обычно останавливался на уровне фабричного цеха. Уильям Топаз Макгонаголл, родившийся в Эдинбурге в 1825 году, был запрограммирован на именно такую биографию. Его отец работал ручным ткачом, скитаясь по стране в поисках заказов, пока семья не осела в Данди. Этот город, задыхающийся от смога и специфического запаха китового жира, которым обрабатывали индийский джут, стал мировой столицей джутовой промышленности. Отец и сын пополнили ряды фабричных ткачей, чья жизнь состояла из грошовых заработков и фабричной пыли. Но у Уильяма обнаружился системный сбой в восприятии реальности: он был абсолютно лишен таланта, но обладал непробиваемой целеустремленностью.
Отсутствие базового образования Макгонаголл компенсировал чтением произведений Уильяма Шекспира. Поглощение классических текстов сформировало у фабричного рабочего амбиции трагического актера. В 1858 году эти амбиции потребовали практической реализации. Макгонаголл и его коллеги по цеху собрали необходимую сумму, чтобы дать взятку управляющему местного Королевского театра (Theatre Royal). За эти деньги Уильям получил право исполнить главную роль в усеченной, двухактной постановке «Макбета».
Театральный дебют обернулся физическим противостоянием. Макгонаголл, решивший выжать из своего шанса максимум, категорически отказался следовать сценарию в финале. В сцене поединка, после того как Макдуф пронзил его бутафорским мечом, ткач остался на ногах. Он продолжил размахивать клинком перед лицом опешившего партнера с таким фанатизмом, что сценическое действие едва не перешло в реальную поножовщину. Актер, игравший Макдуфа, сквозь зубы требовал от Макгонаголла «умереть или получить по заслугам», и в итоге применил жесткий удар ногой, выбив оружие из рук дебютанта. Но безоружный Макгонаголл продолжил уворачиваться и кружить по сцене с упорством профессионального боксера. Спектакль был спасен лишь после того, как Макдуф отбросил собственный меч, схватил оппонента за горло и силой прижал к деревянному настилу. Публика, состоявшая из суровых фабричных рабочих, пришла в восторг от этого абсурда и потребовала повторить сцену смерти семь раз. Слухи о специфическом исполнении Шекспира разлетелись по Данди, и на двух последующих спектаклях для сдерживания толпы пришлось привлекать конную полицию. Так родилась иллюзия Макгонаголла о его сценическом гении.
Бегство от джута и божественная директива
Экономика Данди была подвержена циклическим кризисам. В 1860 году джутовую индустрию накрыл спад, повлекший массовые увольнения. Большинство коллег Макгонаголла приняли прагматичное решение и сели на корабль до Квинсленда. Австралия избежала столкновения с феноменом Макгонаголла лишь потому, что безработный ткач решил сделать актерство своей основной профессией. Он начал гастролировать пешком по деревням в окрестностях Данди, декламируя отрывки из Шекспира в кузницах и сельских залах за шестипенсовые монеты.
Радикальный перелом в его сознании произошел в 1877 году, когда Уильяму было сорок семь (или пятьдесят два года — он демонстрировал устойчивую амнезию в отношении даты своего рождения). Окончательно завершив сценическую карьеру, он сидел один в своей комнате во время июньских праздников. По его собственным воспоминаниям, именно тогда он ощутил «божественное вдохновение», которое приказало ему: «Пиши! Пиши!». Макгонаголл осознал себя поэтом.
Первый же плод его новой деятельности был отправлен в местную газету. Редактор, оценив масштаб катастрофы, опубликовал текст с издевательским предисловием: «У. МакГ. из Данди, который скромно пытается спрятать свой свет под спудом, тайно подбросил в наш почтовый ящик обращение к преподобному Джорджу Гилфиллану. Вот образец стихотворных способностей этого достойного мужа».
Стихотворение задало стандарт, ниже которого автор уже никогда не опускался. Анатомия его поэзии представляла собой протокольное изложение фактов, в которое насильно, игнорируя любой размер и ритм, вбивались рифмы:
«Преподобный Джордж Гилфиллан из Данди,
Никто не превзойдет вас нигде;
Ибо вы смело отвергли Исповедание веры,
И защищали свое дело без всякой меры».
Метод Макгонаголла был прост: любая рифма считалась годной, даже если она ломала синтаксис и здравый смысл. В его творчестве нет ни единого произведения, где метрика не хромала бы на обе ноги.
Хроники катастроф и диагноз доктора Мьюрисона
На протяжении следующих двадцати пяти лет Макгонаголл произвел на свет более двухсот стихотворений. Он работал как новостной агрегатор, превращая в стихи любые газетные сводки о крушениях поездов, пожарах и стихийных бедствиях. Трагические события в его изложении приобретали комический, почти издевательский характер из-за абсолютной топорности слога. Описывая гибель семьи в огне («Бедствие в Лондоне; Семья из десяти человек сгорела насмерть»), он конструировал следующие строки:
«О, Небеса! Это было страшное и жалкое зрелище,
Семь обугленных тел семьи Джарвис в жилище;
И миссис Джарвис с ребенком, оба карбонизированы,
И когда искатели смотрели, они были шокированы».
Продуктивность графомана едва не стоила ему жизни. В произведении «Дань уважения доктору Мьюрисону» он педантично фиксирует анамнез, спасший его от смерти:
«Он сразу сказал, чем я болен;
Он сказал, что я пишу слишком много поэзий на воле,
И от написания поэзий мне следует воздержаться,
Потому что воспаление мозга начало развиваться».
Медицинское предупреждение не остановило производственный конвейер. Оставшись без стабильного заработка, Макгонаголл нашел способ монетизировать свою бездарность. Он начал давать публичные чтения в пабах и тавернах. Эти выступления стали пользоваться бешеной популярностью именно из-за их тотальной антихудожественности. Рабочие приходили не слушать стихи, а участвовать в интерактивном шоу по унижению автора.
По мере роста его локальной известности публика начала приносить на выступления реквизит: футбольные трещотки, трубы и сухой горох, которым методично осыпали декламатора. Макгонаголл воспринимал эту агрессию как признание. Он продолжал чеканить свои строки, даже когда в него летели гнилые фрукты и яйца. Однажды процесс декламации был прерван применением тяжелого строительного аргумента — брошенный кирпич временно перевел поэта в горизонтальное положение. Но ничто не могло сбить его с ритма. Поднявшись, он просто увеличивал громкость голоса, перекрывая гул толпы.
Литературный критик Уильям Пауэр оставил документальное свидетельство одного из таких выступлений. Макгонаголл стоял на сцене в полном шотландском национальном костюме, сжимал в руках тяжелый палаш и абсолютно игнорировал свист и хохот зала. Пауэр покинул заведение досрочно, отметив в дневнике чувство глубокой «печали и отвращения».
Бизнес-модель Макгонаголла опиралась на парадокс. Свои гроши он зарабатывал в питейных заведениях, обслуживая агрессивную нетрезвую аудиторию, но при этом являлся убежденным сторонником движения за трезвость (Temperance movement). Из-под его пера вышло несколько трудов о пагубном влиянии крепкого алкоголя на человеческий организм. Ирония ситуации достигла пика, когда поэту пришлось присутствовать в здании суда на слушаниях по делу собственной дочери, задержанной за пьяную драку. Реакцию публики на свои стихи Макгонаголл неизменно списывал на воздействие алкоголя на непросвещенные умы, полностью исключая мысль о низком качестве самого продукта. Деятельность чтеца регулярно прерывалась полицией, которая квалифицировала его выступления как нарушение общественного порядка.
Монаршая канцелярия и пешая логистика
Уверенность Макгонаголла в собственном статусе требовала признания на высшем государственном уровне. Объектом его преследования стала королева Виктория. Он регулярно бомбардировал Букингемский дворец пачками своих творений, пока не решил, что почтовая связь недостаточно эффективна.
Узнав, что королева находится в своей шотландской резиденции Балморал, поэт предпринял марш-бросок. Он прошел пешком пятьдесят миль сквозь шотландские горы в условиях экстремально плохой погоды, рассчитывая на личную аудиенцию и персональное прочтение свежей оды. Логистика подвела: у ворот замка вооруженная охрана преградила ему путь, пригрозив немедленным арестом за попытку проникновения на охраняемую территорию.
Упорство графомана в итоге заставило королевскую канцелярию отреагировать. Личный секретарь Виктории, лорд Биддульф, отправил Макгонаголлу максимально холодное официальное уведомление, в котором констатировалось, что Ее Величество не желает впредь получать образцы его сочинений. Для любого адекватного человека это означало бы финал. Но Макгонаголл трактовал письмо из дворца как факт королевского признания. Он немедленно заказал в типографии партию визитных карточек, на которых значилась его новая должность — «Поэт Ее Величества».
Местная публика не упускала случая протестировать границы его наивности. Ему регулярно устраивали жестокие розыгрыши. Однажды он получил фальшивое письмо с приглашением на встречу от сэра Генри Ирвинга, крупнейшего театрального актера того времени, в лондонский Вест-Энд. Друзья-насмешники собрали ему один фунт на билет, и в июне Макгонаголл отправился в путешествие длиной в 480 миль на юг. Добравшись до театра Друри-Лейн и потребовав пропустить его к Ирвингу, он был с позором изгнан вахтером. Потраченные время и средства сублимировались в очередное произведение — «Описательные заметки о Лондоне», открывающееся характерной геометрией строк:
«Когда я стоял на Лондонском мосту и смотрел на толпу людей,
Из тысяч в кэбах и омнибусах, мчащихся быстро, эй,
Все яростно едут туда и сюда без заминки,
Вверх по одной улице и вниз по другой, как на картинке».
Коммерческий мыльный успех и ликвидация аудитории
За четверть века непрерывного производства рифмованного текста Макгонаголл сумел продать свои услуги лишь один раз. Его единственным коммерческим триумфом стал рекламный контракт с производителем мыла Sunlight Soap, за который он получил гонорар в две гинеи. Стих представлял собой классический образец агрессивного маркетинга XIX века, упакованный в ритмический хаос:
«Вы, уборщицы, где бы вы ни были,
Прошу вас всех послушать меня без прибыли,
Нет, не думайте, что я шучу как сноб,
Когда советую мыть мылом Sunlight Soap.
(...)
Вы можете стирать свою одежду почти не теребя,
И без всяких усилий, не утруждая себя,
И я говорю вам еще раз, отбросив шуток сноп,
Нет мыла, которое превзойдет Sunlight Soap;
И поверьте мне, уборщицы, все как один пол,
Я остаюсь, искренне ваш, Поэт Макгонаголл».
Попытка повторить успех с рекламой таблеток Бичема (Beecham’s Pills) провалилась — производитель проигнорировал предложенный текст.
К 1889 году терпение муниципальных властей Данди иссякло. Магистрат принял радикальное решение о пожизненном запрете публичных выступлений Макгонаголла на территории города, обосновав это необходимостью сохранения общественной безопасности. Потеряв единственный источник дохода, поэт был вынужден искать новые рынки сбыта. Он ответил неблагодарным согражданам строками, полными холодного презрения:
«Добро пожаловать! Трижды добро пожаловать в 1893 год,
Ибо это год, когда я покину Данди и его сброд.
Из-за того, как здесь со мной обращаются,
От чего мое сердце печалью наполняется.
Каждое утро, когда я выхожу за порог,
Невежественная чернь орет со всех ног.
"Вон идет Безумный Макгонаголл"
В насмешливых криках, как будто забили гол».
Вопреки собственной угрозе, он задержался в Данди до октября 1893 года, и покинул город не по своей воле — арендодатель принудительно выселил семью из-за регулярных «семейных скандалов». Маршрут изгнания пролегал через Перт обратно в Эдинбург.
За плечами у поэта была еще одна провальная попытка сменить географию. В 1888 году некий доброжелатель оплатил ему билет в трюме до Нью-Йорка, чтобы Макгонаголл мог попытать счастья на американской театральной сцене. Американская публика, видимо, не оценила шотландский авангард: ровно через три недели он отправил спонсору телеграмму с просьбой срочно перевести деньги на обратный билет.
Годы вдыхания джутовой пыли на фабриках и табачного дыма в пабах, где в него летел мусор, износили организм. Уильям Топаз Макгонаголл, человек, сделавший отсутствие таланта своим главным капиталом, скончался 29 сентября 1902 года от кровоизлияния в мозг. Люди, которые десятилетиями платили пенни за право смеяться над ним, не приняли участия в его судьбе. «Поэт Ее Величества» был сброшен в могилу для бедняков.
Его последним законченным текстом стала ода на коронацию короля Эдуарда VII, доказавшая, что до последнего вздоха мастер не изменил своему стилю:
«Церемония коронации была очень грандиозна, как из сна
Присутствовали графини и герцогини, из многих чужих стран весна».
Система государственного учета поставила финальную, циничную точку в биографии этого человека, не признавшего ни одного поражения. В официальном свидетельстве о смерти бюрократ допустил ошибку в фамилии, записав его как «McGonigal». Индустрия дурного вкуса, которую он единолично создал и обслуживал всю жизнь, закрылась вместе с ним, оставив после себя лишь сотни страниц самого феноменально плохого текста в истории английской литературы.