Когда Малуша, вымокшая до нитки, вбежала на родной двор, сердце ее ушло в пятки от страха. «Токмо бы с бабушкой все ладно было! – отчаянно мыслила она. – Ведь перепужалась за меня, поди!»
Чутье девку не обмануло. Едва она, запыхавшись, возникла на пороге горницы, на нее тут же устремился с десяток встревоженных глаз. Баба Светана, охая, сидела на лавке, рядом с нею – несколько соседок. Были тут и девки, что ходили вместе с Малушей по ягоды, а также пара деревенских мужиков.
- Ох-х! – воскликнула старуха, завидев внучку, и схватилась за сердце. – Явилась!
Гостёна обернулась на дверь, и во взгляде ее проскользнуло облегчение. Тем не менее, она уперла руки в бока и, что было мочи, принялась костерить Малушу:
- Ох ты, Господи! Ты пошто, Малуша, от нас в лесу убёгла, а?! Я же нынче не ведала, как перед бабой Светаной-то оправдаться! Выходит, я за тобой недоглядела! А тут, как на грех, гроза началась! Мы всю округу обыскали, а ты будто в воду канула! Вот, за подмогой в деревню воротились! Ох, напужала ты нас! Мы же мыслили, сызнова худо тебе сделалось! Ну, негодница!
- Не серчай, Гостёна! – бросила ей мимоходом Малуша и бросилась к старухе, обняла ее колени. – Бабушка, все со мною ладно! Пошла я на поляну за травами, да тут гроза вдруг налетела! Почернело все кругом, дождь полил! Под деревом я укрылась – мыслила ливень переждать, а он токмо сильнее разошелся!
Бабка Светана опустила ладонь на голову внучке и проговорила, закрыв глаза:
- Боже милостивый! Благодарю за то, что живой она домой воротилась!
- Прости меня… - Малуша уткнулась носом ей в подол. – Кабы ведала, что эдак выйдет, ни за что бы девок не оставила!
Мужики, обрадовавшись благополучному разрешению дела, засобирались по домам. Соседки тоже подхватились, зазывая шушукающихся девок восвояси. Внезапно дверь отворилась, и в горницу ввалился Третьяк, мокрый от проливного дождя. Скользнув взглядом по людям, он вдруг увидал Малушу. В глазах его вспыхнула кратковременная радость, сменившаяся укоризной.
- Гляжу, баба Светана, ладно все у вас! – бросил он. – А я уж мыслил было в лес снаряжаться!
- Поклон тебе низкий, Третьяк, за беспокойство! – закивала старуха. – Да сыскалась Малуша! Сама, вот, заявилась, живая и невредимая!
- Ну, коли эдак, я – восвояси… - буркнул парень.
Бросив на девку обжигающий взгляд, он протопал к двери под любопытным взором Гостёны.
- Нешто ты бы нынче, в самый ливень, в лес пошел? – воскликнула она.
- А как еще… - глухо отозвался Третьяк, - заради чего время терять…
Гостёна покачала головой и выскочила вослед за ним в сени. Бабы, распрощавшись, тоже поспешили восвояси. Когда Малуша с бабкой Светаной остались одни, старуха, наконец, вопросила:
- Ну, а теперь сказывай, где пропадала? Никак, с чародеем своим видалась? Мыслила ли ты, внучка, что у меня сердце было не на месте?! Эх, девка…
Малуша расплакалась:
- Прости, бабушка… видалась…
Ее переполняли противоречивые чувства: боль из-за несогласия с задумкой Ведагора, горечь из-за холодного расставания с ним и того отчаяния, что она увидала в его глазах…
Старуха поднялась на ноги и проковыляла в угол горницы.
- Ну-ка, изволь вначале одежу сменить! Сухое надеть надобно, не то простынешь… и садись к столу: молоком горячим тебя напою!
Девка спорить не стала, послушно исполнила наказ травницы и примостилась на лавке. Поставив перед внучкой кружку молока, в которое она добавила мед и особые травы, бабка Светана уселась напротив и проговорила:
- Испей, и потолкуем с тобой…
Некоторое время они молчали, покуда Малуша опустошала кружку, а затем старуха тяжело вздохнула:
- Я ведь и впрямь мыслила, что дурное с тобой приключилось – как тогда, на реке! А ежели бы ты нынче в забвении лежала в чаще леса? Что тогда, девонька?
Малушу эдак и подмывало открыть бабушке всю правду: поведать о том, что не было никакой немочи, и сам Ведагор тогда погрузил ее в забытье, но это могло еще больше напугать старуху. Потому девка решила молчать – как и том, что ее лю́бый, помимо прочего, являлся оборотнем.
- Ну, пошто молчишь-то, а? – воззвала бабка Светана. – Али молвить тебе родной бабке нечего?
Малуша смахнула набежавшую слезу:
- Прости, бабушка… задумалась я…
- Третьяк, вон, как услыхал, что ты из лесу не воротилась, тотчас бежать на поиски порывался! Насилу уговорила я его обождать, покуда остальные мужики соберутся.
- Неужто…
- Да-а, наделала ты делов, внучка! Я же недаром Гостёнку просила приглядывать за тобой! Вот, худо дело и кончилось! Пошто на тебе лица-то нет? Уж не обидел ли тебя ведун этот окаянный?!
- Чародей он, бабушка…
- Да хоть черт в ступе, прости, Господи! Гляжу я, зазноба эта одни горести тебе приносит! То немочь ни с того ни с сего нападает, то слезы льешь горючие…
- Нет, бабушка! – возразила Малуша. – Люб он мне! Больше всех на свете люб!
- Угу, люб! Да пошто он сдался тебе, девонька?! Мало ли парней у нас на деревне? Заради чего губить себя? Ты одна у меня кровиночка, а мыслишь и вовсе бабку свою в могилу свести… ежели что случится с тобою, вовек я себе, старой, не прощу этого!
- Да не сделает он мне ничего дурного, бабушка! – горячо воскликнула Малуша. – Полюбилась я ему, и сама это чую! Нешто не веришь ты в сны его вещие?
- В сны-то я верую, - насупилась травница, - да вот токмо его словам веры покамест нету…
- Кабы узнала ты Ведагора, иначе бы мыслила!
Старуха покачала головой:
- Ни я его узнавать не желаю, ни тебе видаться с ним не советую! Внемли мне, внучка: добром это все не кончится!
- Да пошто ж ты, бабушка, дурной исход призываешь?! – со слезами на глазах воскликнула Малуша. – А мне хорошо с Ведагором! Я полной грудью дышу рядом с ним, весь мир вокруг меня расцветает! Полюбились мы друг другу, счастье любви взаимной познали, и того у нас не отнимешь!
Малуша осеклась, смекнув, что сболтнула лишнее. Бабка Светана бросила на нее зоркий взгляд и побледнела:
- Неужто… неужто уж потеряла ты себя, девка? А, Малуша? Сказывай, потеряла?
Она умоляюще сжала руку внучки, будто втайне надеясь услышать желаемый ответ. Малуша опустила ресницы:
- Случилось это промеж нами, бабушка… не серчай… но я о том не жалею… сказывала уж я тебе и еще много раз повторю: нет для меня на свете никого милее Ведагора… ему одному сердце мое отдано, и сделанного не воротишь!
- Ох… - травница схватилась за сердце. – Ох…
Малуша, испугавшись, вскочила с лавки:
- Бабушка! Не изготовить ли отвару особого, ежели сердце у тебя схватывает?
- Сердце у меня от слов твоих схватывает! – выдохнула старуха. – Ох, беда-а-а… значится, назад пути уже нету…
- Нету! – сверкнула взглядом девка. – Ежели запретишь мне видаться с ним, бабушка, я тут и умру в родной избе от горя! Света белого не взвижу… я подчинюсь тебе, ежели запретишь, но жизнь мне не в радость станет…
- Отдышавшись, бабка Светана махнула рукой в сторону печки:
- Поставь воду-то… сейчас малость отпустит, сама отвар справлю…
Малуша сделала то, что велела старуха, и угрюмо замолкла на своей лавке. Где-то над лесом еще протяжно рокотал гром, но его раскаты становились все глуше, словно ворчание утихомирившегося привратного пса. По крыше избы стучал дождь. Смеркалось, и от света лучины на бревенчатых стенах избы плясали причудливые тени.
Бабка Светана, охая, суетилась возле печки, покуда, наконец, не нарушила затянувшуюся тишину:
- Так ли я разумею, Малуша: от своего ты не отступишься?
Она повернулась и устремила пристальный взгляд на внучку. Девка воскликнула:
- Не отступлюсь, бабушка! Ежели не смогу видаться с Ведагором, радости мне в жизни не будет никакой…
Травница тяжело вздохнула и опустилась на лавку.
- Ох, Малуша… - сокрушенно проговорила она. – Ну что мне прикажешь с тобою делать? Разве могу я вот эдак, своими руками, тебя толкнуть на погибель?!
- Отчего ж на погибель? На счастье ты меня благословишь, бабушка! Стану я бегать в лес со спокойной душой, не обманывая тебя! Совесть мою тяготить нечему будет… а более мне ничего и не надобно…
- Да как же? Как же – не надобно?! А мыслила ли ты, девонька, что после-то будет? Ежели понесешь ты от него, что делать мы станем? Ох-х… ну-ка… а ежели эдак… ох, грехи мои, грехи тяжкие…
Бабка Светана с трудом поднялась с лавки и пошла в дальний угол избы копаться на полавошнике. Там она сыскала какой-то сверток и показала его Малуше:
- Вот! Вот что уберечь тебя может от бед больших… но дело это худое… недоброе дело!
В голосе старухи почувствовались невольные слезы.
- Что это, бабушка? – не смекнула Малуша. – Снадобье, что ль, какое?
- Это, девонька, травы особые… бабы за ними ко мне приходят, ежели понести сызнова страшатся… отвар из них крепкий готовят да всякий день поутру и вечером по паре глотков пьют… эдак не понесешь, покуда пить его не перестанешь…
- Ох! – девка в ужасе вскочила на ноги. – Да ты, никак, бабушка, мне средство от тягости предлагаешь?! Что ты! И мысли у меня таковой не было и не будет!
- Да уразумей, глупая, - воззвала к ней бабка Светана, - что станется, ежели ты и впрямь решишься дать жизнь вашему дитя?! Что люди-то скажут? Каково будет и тебе самой, и дитенку твоему? Ведь позор это, невенчаной-то понести, да еще неведомо от кого!
Малуша отбежала в угол и выкрикнула:
- Нет! Не стану я никаких трав пить! Коли Господь наградит меня ребенком – значится, так тому и быть! Ведагор мне люб, и дите его лю́бо будет!
- Ох, упряма ты, Малуша! – покачала головой старуха. – Али ужо ты… ну-ка, поди сюда!
Травница взглянула в глаза внучке и, холодея, приложила ладонь к девичьему лбу…
- Чего ты, бабушка?
- Нешто ужо?
- О чем толкуешь?
- Поди-ка к столу… так… присядь!
Не поспела девка опомниться, как бабка Светана водрузила перед ней большое обрядовое блюдо с водой, покрошила в него сухоцветов из потайного мешочка и принялась нашептывать заговор, слов которого Малуша разобрать не сумела.
- Чего это тебе вздумалось, бабушка? – нахмурилась она.
- Подай-ка руку свою! Сейчас поглядим…
- Чего глядеть-то?! Ай!
Малуша отдернула палец, уколотый старухой. Капля алой крови упала в воду и мгновенно растворилась в ней. Девка испуганно глядела происходящее, но бабка Светана сделала ей знак молчать. Прикрыв веки, она продолжила бормотать над блюдом, покуда, наконец, не решилась заглянуть в воду.
- Ох! – облегченно выдохнула травница. – Слава Богу! Не в тягости ты покамест…
Малуша пробормотала:
- Пошто пужать-то эдак… я помыслила, что худое тебе примерещилось…
- А худое не за горами! – кивнула бабка Светана. – Сердцем чую, кончится ваша любовь слезами! И, прежде всего, твоими, девонька… понести – это дело нехитрое, а вот после что мы с тобою делать станем…
- Ну, довольно, бабушка! – резко поднялась из-за стола Малуша. – Довольно об этом! Ты мне вот что скажи: отпустишь назавтра в лес одну, без девок? Мне чужие глаза-то и уши не надобны! Пошто Гостёне наказываешь за мною таскаться? Не ее это дело, и ничье более, окромя меня самой! Ведомо тебе, что сохранить все надобно в тайне, дабы не прознал никто, что с чародеем я в лесу встречаюсь! Подсобишь ли мне, али на себя мне токмо полагаться?
- Чего ж ты хочешь от меня, Малуша? – всхлипнула старуха.
- А ничего, бабушка! Того лишь, дабы не восставала ты супротив встреч моих с Ведагором! Токмо этого желаю!
- Ох-х… - травница бессильно опустила руки. – Нешто не отступишься ты? Нешто позора не побоишься?
- Не отступлюсь! – тряхнула косами девка. – Ежели не свижусь с ним, мне свет не мил станет! Нехорошо мы простились нынче, бабушка… нехорошо… мочи нет, как охота завтра его повидать! Вот увидишь, все ладно будет! Люб он мне – больше жизни люб! Иного счастья мне и не надобно…
Малуша едва не выпалила про замысел Ведагора насчет Третьяка, но вовремя смолчала. Не ко времени было подавать старухе новую пищу для размышлений!
- Коли эдак, - тихо промолвила бабка Светана, - поступай, как душа просит! Но благословения я своего дать не могу… нет покоя у меня на сердце! Нет и не будет, покамест я жива… да и надобно ли твоему чародею мое благословение? Ох, страшно мне, страшно за тебя, Малуша! Девонька ты моя…
И она протянула руки ко внучке. Та бросилась к ней, обняла и горячо зашептала:
- Не обидит он меня, бабушка! Вот увидишь… все ладно будет!
- Дай-то Бог… - бормотала старуха, - дай-то Бог…
В тот день Ведагор явился восвояси поздно: покуда не выбился из сил, блуждая под проливным дождем по лесу. Уже начало смеркаться, когда он, мокрый до нитки, добрел до родной поляны. Гроза почти стихла, оставив после себя отчаянный беспорядок. Повсюду на земле лежали еловые лапы, сорванные ветром шишки, обломанные ветви кустарников. Возле избы валялась кое-какая дворовая утварь, сбитая ветром, а по поляне были разбросаны туеса и одежа, развешенная Ведагором еще с утра на просушку.
Но чародею не было до всего этого дела. Он уселся на лавку возле крыльца, обвел горящим взором поляну. Поразмыслив, резко поднялся с места и прошел в избу. Внутри было темно и неприветливо, но и этого будто не приметил Ведагор. Не скидывая сапог, прошел к своей лежанке, и, промокший, растянулся на ней, хмуро уставившись взглядом в темный потолок.
Эдак прошло некоторое время. Скрипнув зубами, чародей, наконец, поднялся, протопал прочь из избы. Вскоре он воротился с кувшином хмельного меда, зажег лучину, растопил печь. Скинув сапоги, отбросил их к порогу и стянул с себя мокрую одежу.
- Ничего, Малуша! Ты смекнешь, как поступить надобно! – пробормотал Ведагор сквозь зубы, облачаясь в сухое.
Испив до дна кружку хмельного меда, он сызнова бросился на лежанку, но сон не шел к нему. До полуночи промучился чародей, ворочаясь с боку на бок, а затем поднялся, подкинул дров в печь и заметался зверем по горнице.
Покою ему не давала нынешняя встреча с Малушей. Убоялся, впервые за последнее время Ведагор убоялся того, что не было ему подвластно. А не была ему подвластна душа Малуши, ее сердце, мысли. Страшился чародей, что после их встречи передумает девка видаться с ним, али того хуже – отговорит ее от этого шага бабка-знахарка.
Само собой, он мог и чары навести на свою лю́бушку, но не имел охоты получать желаемое таким способом. Жаждал Ведагор любви Малуши – любви горячей и искренней, дабы сын их стал долгожданным ее плодом. Мысль о наследнике вспыхивала в его душе жарким огнем. Когда-то, много лет назад, он так и не услыхал крик своего первенца… судьбе было угодно испытать тогдашнего Велимира на силу духа и прочность, лишив единственной радости – возможности прижать к груди родное дитя.
- Все будет так, как я того пожелаю! – рычал себе под нос чародей. – Не до́лжно, не до́лжно мне сомневаться! Ведь чует сердце – судьбой она мне ниспослана, а уж на счастье али на горе, того не ведаю… мыслю, что на счастье! Значится, оно у нас будет! А чтобы жилось ей спокойно, пущай замуж идет… уговорю, заставлю! Во имя ее же блага, во имя блага нашего сына! Обычай соблюсти надобно… дабы ни одна живая душа не проведала… эх… худо, что Третьяк этот – мужик дубоголовый… то во хмелю тоску топит, то глупости всякие творит… эдак, неровен час, и вовсе жизнь свою порешит!
Коварно усмехнувшись, Ведагор остановился и вперил взгляд в бревенчатую стену.
- А ежели и так, то мне оно токмо и на руку станет: сам же избавит Малушу от надобности терпеть его долгие годы! Но пущай вначале в жены ее возьмет… все по чести… а уж после – моя забота…
Назад или Читать далее (Глава 17. Замысел)
Поддержать автора: https://dzen.ru/literpiter?donate=true