После эпизода с лавочкой я несколько дней ходила как под наркозом.
Фраза «это соседка» звучала в голове, как заевшая пластинка.
Галя, узнав о встрече, только вздохнула:
— Ну хоть не до пенсии тянула.
— Я ещё ничего не сделала, — ответила я.
— Ты хотя бы вышла из норы, — сказала она. — Осталось научиться говорить.
Говорить было сложнее всего.
Я всю жизнь привыкла объяснять, оправдываться, спорить.
Просить прощения — почти никогда.
В детстве, если я обижала Гальку, мама говорила:
— Она же младшая, уступи.
Уступать я научилась.
А вот признавать, что была не права, — нет.
Теперь нужно было не просто уступить.
Нужно было признать перед собственным сыном и его семьёй, что я была не строгой, а жестокой.
Я решилась позвонить первой.
Сердце стучало так, что казалось — услышат через трубку.
— Алло, — ответил Серёжа.
— Привет, — сказала я.
Пауза.
— Привет, — ответил он.
— Я… — начала я и осеклась.
— Мы сейчас у педиатра, — сказал он. — Димке горло смотрят.
— Он болен? — тут же среагировала я.
— ОРВИ, ничего страшного, — спокойно пояснил он.
Я вдохнула.
— Я… не буду задерживать, — быстро сказала. — Просто хотела…
Пауза растянулась.
Слова «извиниться» застряли.
— Хотела сказать, что… рада была вас видеть, — выдохнула я.
«Слабачка», — тут же сказал внутренний критик.
— Мы тоже, — ответил он сухо.
— Если вам что‑то нужно… лекарства, фрукты… — торопливо добавила я.
— Мы справляемся, — отрезал он.
— Я знаю, — тихо сказала я. — В этом как раз и проблема.
Он не ответил.
— Ладно, не буду мешать, — закончила я. — Выздоравливайте.
— Спасибо, — сказал он.
Звонок закончился.
Я села на диван, прижав телефон к груди.
— Трусливая, — сказала себе.
Но что‑то внутри всё равно сдвинулось: я хотя бы перестала делать вид, что у меня нет сына и внука.
Через пару дней пришло сообщение от Алены.
Я не ожидала.
«Здравствуйте, Вера Ивановна.
Спасибо за печенье.
Диме понравилось.
Если хотите, можете к нам зайти в выходные.
Серёжа будет дома».
Я перечитала несколько раз.
«Если хотите, можете зайти».
Без обвинений, без упрёков.
Просто приглашение.
Страх и надежда сцепились внутри, как две кошки.
— Идти, — сказала Галя, когда я ей показала.
— А если там будет холодно? — пробормотала я.
— В худшем случае — будет честно, — ответила она.
— А если меня просто терпят ради Димки?
— То ты хотя бы не будешь потом говорить: «мне не дали шанса», — пожала плечами сестра.
В субботу я долго думала, что взять.
С пустыми руками идти не могла — всё‑таки не к соседям, да и к соседям с пустыми не ходят.
Машинки у мальчика, судя по фото, уже были.
В итоге я купила набор деревянных кубиков с буквами.
На кассе поймала себя на мысли, что переворачиваю в руках букву «Д» и улыбаюсь.
«Как будто у меня снова маленький Серёжа», — мелькнуло в голове.
Адрес их новой квартиры я знала от Гали.
Пятиэтажка, без лифта, третий этаж.
Пахнет супом и кошачьим кормом — типичный наш дом.
Дверь открыла Алена.
На ней — простая домашняя одежда, волосы собраны, под глазами — тени усталости.
— Здравствуйте, — сказала она.
— Здравствуй, — ответила я.
Сказать «Алена» как‑то не повернулся язык — всё ещё звала её «невесткой» в голове, хотя официально свадьбы так и не было.
— Проходите, — предложила она, отступая.
Квартира была маленькой, но чистой.
В коридоре — детские ботинки, в углу — велосипедик.
Из комнаты донёсся громкий голос:
— Кто там?
— Бабушка, — ответила Алена.
У меня внутри всё сжалось.
Димка выскочил в коридор, в носках, с растрёпанными волосами.
— Привет! — закричал он.
— Привет, — улыбнулась я.
— Я мультик смотрю! Пойдём! — он схватил меня за руку.
Крошечная ладонь, тёплая, уверенная.
Я не успела снять ботинки, как уже оказалась в комнате.
Серёжа поднялся с дивана.
— Здравствуй, мам, — сказал он.
— Здравствуй, — кивнула я.
Мы стояли друг напротив друга, как два человека, между которыми была война.
— Я… — начала я.
Рот пересох.
— Я тогда… — голос сорвался.
Алена тактично отошла на кухню.
Димка переключился на мультик.
Остались мы вдвоём.
— Я тогда… была не права, — наконец выдохнула я.
Слова, которые раньше казались невозможными, теперь звучали удивительно просто.
— Я… выгнала вас, как чужих, — продолжила я. — И до сих пор не понимаю, как смогла.
Серёжа молчал.
— Я оправдывала себя страхом, опытом, чем угодно, — говорила я. — Но правда в том, что я была жестокой.
Я посмотрела ему в глаза.
— Прости меня, сын.
Глаза защипало.
Не от слёз — от того, что тяжесть, которую я три года носила, наконец сдвинулась.
Серёжа долго молчал.
Потом подошёл ближе.
— Ты знаешь, — сказал он, — три года назад я мечтал услышать от тебя хоть что‑то похожее.
— Поздно? — спросила я.
Он вздохнул.
— Нет, — ответил он честно.
Мы оба понимали: эти слова не сотрут того вечера, не вернут Алене спокойную беременность, не вернут мне первые дни с внуком.
Но без них дальше просто нельзя было двигаться.
— Я не прошу, чтобы всё стало, как раньше, — добавила я. — Я прошу хотя бы шанс быть рядом сейчас.
Он посмотрел на комнату, где Димка громко смеялся над мультиком.
— Это надо обсуждать не только со мной, — сказал Серёжа. — Но раз уж Алена сама тебя пригласила, значит, шанс есть.
Он помолчал.
— И да, — добавил, — если ты ещё раз в разговоре скажешь «я тебе деньги дала», — я выгоню тебя.
Я усмехнулась сквозь слёзы.
— Договорились, — кивнула я.
И внезапно впервые за много лет почувствовала, что мы говорим как взрослые, а не как «мать» и «ребёнок».
Неловкие визиты и маленькие шаги
Следующие месяцы были похожи на хождение по тонкому льду.
Я приходила к ним сначала раз в неделю, потом чаще.
Каждый раз, стоя перед дверью, думала:
— Может, им без меня лучше?
Но стоило открыть, как к горлу подкатывало, когда Димка радостно кричал:
— Бабушка пришла!
С Аленой было сложнее.
Мы обходили друг друга, как кошка и собака, которые не знают, можно ли доверять.
— Вера Ивановна, вам чаю? — спрашивала она.
— Не откажусь, — отвечала я.
— Не надо мыть посуду, я сама, — говорила она.
— Я не для тебя, я для внука стараюсь, — чуть резковато отвечала я — и тут же кусала язык.
Однажды я осталась с Димкой, пока они с Серёжей по делам.
— Только смотрите, чтобы он в окно не лез, — попросила Алена.
— Я не первый день с детьми, — хотела было ответить я язвительно.
Но вовремя остановилась.
— Хорошо, буду за ним смотреть, — сказала вместо этого.
Когда они вернулись, Алена увидела, что мы с Димкой строим из кубиков башню.
— Смотри, мама! — радостно закричал он. — Бабушка букву «Д» нашла, это моя буква!
Алена улыбнулась.
— Молодцы, — сказала она.
Эта маленькая улыбка была дороже любой формальной благодарности.
Постепенно мы начали говорить.
Сначала — о бытовом: садик, работа, цены.
Потом однажды разговор случайно свернул туда, куда мы оба боялись заглядывать.
— Вера Ивановна, — сказала Алена, когда мы остались на кухне вдвоём, — можно я задам вам вопрос?
— Попробуй, — вздохнула я.
— Почему вы тогда… — она замялась, — выгнали нас?
Прямой вопрос, наконец.
Я сжала чашку.
— Я… — начала. — Я боялась.
— Чего?
— Повторения, — честно сказала я. — Я видела, как уходил мой муж. И не хотела делить с тобой сына. Я, наверное, ревновала, как говорит Галка. И решила, что если с самого начала поставить жёсткие рамки, всё будет под контролем.
— Не получилось, — тихо сказала Алена.
— Не получилось, — согласилась я.
Я посмотрела на неё.
— Ты заняла место рядом с ним.
Она покраснела.
— Я… да… — начала она.
— Ты ни в чём не виновата, — перебила я. — Это моя незрелость.
Пауза повисла.
— Мне тогда было очень страшно, — тихо сказала Алена. — Я… не знала, где рожать, как жить.
— А я вместо того, чтобы поддержать, захлопнула дверь, — закончила я.
Она кивнула.
— Я вас тогда очень ненавидела, — добавила она честно.
— И имела право, — сказала я.
Мы обе улыбнулись — сквозь горечь, но всё‑таки улыбнулись.
— Сейчас… — Алена посмотрела в сторону комнаты, где Димка строил гараж для машин, — я уже не ненавижу.
— А что?
— Осторожно отношусь, — ответила она. — Но вижу, что вы стараетесь.
Это был, наверное, лучший комплимент, который я могла получить.
Серёжа, войдя на кухню, увидел нас обеих — сидящих с чаем, без пикировок.
— Кажется, мир не рухнул, — усмехнулся он.
— Похоже, да, — ответила я.
В его глазах впервые за долгое время мелькнуло прежнее тёплое выражение.
И я подумала:
«Может, ещё не всё потеряно».