«Я тебе деньги дала — что ещё надо?»
Я выгнала невестку в начале ноября.
Дождь тогда лил второй день подряд, по стеклам барабанило так, что автоматически хотелось говорить громче.
Алена стояла посреди кухни в старой куртке сына, с круглым животом под растянутым свитером и с таким видом, будто сама не верит, что всё это с ней происходит.
— Мам, — в который раз за утро сказал Серёжа, — давай без сцен.
Он называл меня «мам», когда хотел сгладить углы.
Обычно это срабатывало.
В тот день — нет.
— Без сцен? — переспросила я. — Ты притащил в мой дом девчонку без приданого, без копейки за душой, она залетела, а я должна ещё и на цыпочках вокруг неё ходить?
Так говорила когда‑то моя свекровь про меня.
Я помнила, как это больно — стоять, прижимая к груди дешёвый пакет с вещами, и слушать:
— Приживалка.
— С прицепом.
Тогда я обещала себе, что никогда так не скажу ни одной женщине, которая войдёт в наш дом.
Обещания — штука хрупкая.
— Я не «притащил», — сдержанно ответил Серёжа. — Мы вместе решили. Это мой ребёнок.
— Твой‑твой, — отмахнулась я. — Не переживай, я не претендую. Только ребёнок — это не кошка подобранная, тут думать надо было, а не…
Я замолчала, увидев, как побелело лицо Алены.
— Вера Ивановна, — тихо сказала она, — я никого никуда не тянула.
Она всегда так говорила: вежливо, по имени‑отчеству, голосом, который будто не верит, что имеет право здесь звучать.
— Конечно, — хмыкнула я. — Само залетело.
Серёжа резко стукнул кулаком по столу:
— Хватит.
Он редко повышал голос.
В тот момент меня это только больше взбесило.
— Ты на кого горло срываешь? — прищурилась я. — На мать, которая тебе всю жизнь…
Я уже собиралась вывалить весь привычный набор:
— «растила одна»,
— «всё для тебя»,
— «сама без мужа, а ты…»
Но в глазах сына мелькнуло что‑то такое, от чего я осеклась.
— Мам, — сказал он тихо, — я тебя люблю. Но сейчас ты не права.
Я услышала только одно: «не права».
И как будто щёлкнул рубильник.
— Не права? — повторила я. — Это я, значит, не права, что ты, здоровый мужик, до тридцати лет живёшь в моей квартире, за мой счёт, приводишь сюда кого хочешь, а я должна…
— Я плачу за коммуналку, — перебил он. — И продукты покупаю.
— Ой, нашёлся кормилец, — фыркнула я. — На свои «проекты» фрилансерские?
Я бы, может, и остановилась, если бы Алена не сделала в этот момент шаг ко мне.
— Вера Ивановна, — сказала она, — я могу уйти, если вам так легче.
Живот у неё был большой, уже явно шестой месяц.
На ногах — старые кеды, которым давно место в мусорке, но она их берегла:
— Потом, — говорила, когда я ей намекала. — Сейчас не до этого.
— А куда ты уйдёшь? — почти процедила я. — К своей бабке в деревню, где туалет на улице?
— Хоть туда, — пожала она плечами.
В этом «хоть туда» было столько упрямства, что мне захотелось его сломать.
Потому что своё — я так и не успела защитить.
— Мам, перестань, — снова вмешался Серёжа. — Мы как‑нибудь сами разберёмся.
«Мы».
Вот это «мы» и добило.
С того дня, как он привёл её в дом, я всё время ощущала себя лишней:
— они шепчутся на кухне,
— они выбирают вместе коляски в интернете,
— они обсуждают имена.
Меня спрашивали только про обед.
— Сами? — переспросила я. — Прекрасно.
Я подошла к шкафу, достала из‑под нижней полки конверт.
Там лежали отложенные на «чёрный день» деньги — немного, но сколько за три года смогла скопить.
Села за стол, пересчитала купюры.
— Вот, — сказала я, подняв голову. — Держи.
Серёжа удивлённо посмотрел:
— Что это?
— Деньги, — ответила я. — Ты же хотел «как‑нибудь сами»? Вот вам «сами».
И, не выдержав его взгляда, повернулась к Алене.
— И ты, — сказала я. — Слушай внимательно.
Она стояла, прижав к животу ладони.
— Я не выгоняю ребёнка, — говорила я, даже не до конца понимая, какой бред несу. — Ребёнок ни в чём не виноват.
— А я? — спросила она.
Вопрос прозвучал тихо, но отчётливо.
— А ты… — я вздохнула. — Ты взрослый человек. Раз решила рожать — значит, будешь жить так, как сама решишь.
Серёжа шагнул ко мне:
— Мам, ты что…
— Я прожила с мужем пять лет ад, — перебила я. — Ты видел, как он уходил, приходил, пил, кричал. Видел, как я по ночам ревела на кухне. И что? Он тоже говорил, что «разберёмся сами».
Я смотрела не на них — на прошлое, которое вдруг снова оказалось здесь, на этой кухне.
— Я не хочу повторения, — сказала я. — Не хочу опять сидеть и смотреть, как мой сын страдает, потому что какая‑то девочка решила, что ребёнок удержит мужчину.
— Я не… — попыталась Алена.
— Молчи, — отрезала я.
Она замолкла.
— Берите эти деньги, — я подняла конверт. — Снимете комнату, поедете к своим — мне всё равно. Но в моём доме вас больше не будет.
— Мам, — голос Серёжи сорвался. — Ты серьёзно?
— Абсолютно, — ответила я.
Меня било изнутри.
Каждый звук отдавался в висках.
Я встала, подошла к Алене ближе, почти вплотную.
Запах её дешёвого шампуня вдруг резанул по памяти: так же пахла когда‑то я сама в хрущёвке свекрови.
— Ты хорошая девочка, — сказала я неожиданно для самой себя. — Но этого мало.
— Для чего? — спросила она.
— Для того, чтобы я снова жила как на пороховой бочке, — прошептала я.
Я взяла её руку, раскрыла ладонь, вложила туда конверт.
Пальцы у неё дрожали.
— Вера Ивановна…
— Возьми, — с нажимом сказала я, зажимая её пальцы. — Это всё, что я могу сделать хорошего в этой ситуации.
— Мама, перестань, — Серёжа попытался отнять конверт.
Я отдёрнула руку.
— Если ты сейчас уйдёшь с ней, — сказала я, — это будет твой выбор.
— Он и так наш, — ответил сын.
— Но я не буду смотреть, как вы об меня ноги вытираете в моём же доме, — выпалила я.
Тишина повисла тяжёлым одеялом.
Алена первой нарушила её.
— Серёж, — сказала она. — Пойдём.
Он посмотрел на неё — удивлённо, растерянно.
— Куда?
— Куда угодно, — ответила она. — Тут мы явно не нужны.
Я ожидала слёз, истерики, мольбы.
Вместо этого была сухая констатация: «не нужны».
Это задело ещё сильнее, чем если бы она падала в ноги.
Серёжа колебался секунд десять — для меня они растянулись в вечность.
Потом он взял её за плечо.
— Пойдём, — сказал.
Они зашли в комнату, где стояли их вещи.
Я слышала, как шуршит ткань, как хлопают ящики.
Через пару минут они вышли:
— Алена — с тем самым маленьким пакетом, с которым пришла к нам когда‑то,
— Серёжа — с рюкзаком и пакетом документов.
— Мам, — сказал он у двери. — Я надеюсь, ты понимаешь, что делаешь.
— Понимаю, — ответила я, хотя в этот момент не понимала ничего.
— Я не оставлю её одну, — добавил он.
— Это твой выбор, — повторила я.
Алена молчала.
Только, проходя мимо меня, остановилась на секунду.
— Спасибо за деньги, — произнесла она. — Я вам их когда‑нибудь верну.
— Не нужно, — отмахнулась я.
— Нужно мне, — сказала она.
И ушла.
Дверь захлопнулась.
В квартире сразу стало слишком тихо.
Я прошла на кухню, села на стул, положила руки на стол.
Только сейчас заметила, что конверт всё ещё лежит у меня под ладонью.
— Как… — прошептала я.
Я вскочила, подбежала к двери.
В коридоре никого.
В окне — только дождь.
Алену с животом и пакетом, идущую по лужам, я не увидела.
Через три часа мне позвонил Серёжа:
— Мы нашли, где переночевать.
В его голосе было столько льда, что мне захотелось завернуться в одеяло.
— Я… — начала я.
— Не надо, — перебил он. — Ты ясно дала понять, чего хочешь.
Он положил трубку.
Я тогда решила, что всё сделала правильно.
— Лучше сейчас, чем потом развод, — говорила я себе, ходя по квартире.
И только спустя три года поняла, что сделала.
Но тогда до этого было ещё очень далеко.
продолжение