Часть цикла «Продолжение классики» на ЯПисатель.рф
Продолжение классики
Творческое продолжение классического произведения
Из всех дел, которые мне довелось наблюдать рядом с моим другом Эркюлем Пуаро, это — одно из тех, что я долго не решался предать бумаге. Не потому, что оно было особенно кровавым или сложным, — бывали и хуже. Просто... впрочем, пусть читатель судит сам.
Дело началось в ноябре, в один из тех английских вечеров, когда дождь хлещет по окнам так, будто небо решило вылить на остров всю воду разом. Мы с Пуаро сидели у камина в его лондонской квартире. Он был в скверном расположении духа — не из-за чего-то конкретного, а так. Вообще. Брюзжал.
— Гастингс, этот чай отвратителен.
Чай был превосходен. Я сам его заваривал.
— Гастингс, в этой стране невозможно дышать.
За окном стоял свежий осенний воздух, пахнущий мокрой листвой.
— Гастингс, мне скучно.
Вот это, пожалуй, было ближе к правде. Пуаро не получал серьёзного дела три недели и переносил вынужденное безделье — мягко говоря — болезненно. Он слонялся по комнате, трогал безделушки на каминной полке, переставлял солонку на миллиметр влево, возвращал обратно. Потом снова переставлял. Я едва удерживался от хохота; впрочем, смеяться над Пуаро — занятие чреватое.
Спасение пришло в виде письма.
Автором был некто Эдмунд Локк, отставной полковник, обитавший в имении Барроу-Холл в Суссексе. Полковник звал Пуаро — и меня, само собой, в качестве спутника — провести выходные. Повод? Местный театр давал «Лебединое озеро», и хозяин, меломан до мозга костей, жаждал компании «людей, способных оценить высокое искусство». Кроме того — и тут Пуаро навострил уши — мелькнула фраза о «деликатном вопросе, по которому хотелось бы посоветоваться».
— Деликатный вопрос, Гастингс! — Он потёр руки. — Это неизменно означает нечто любопытное. Едем.
Я не стал возражать.
Барроу-Холл оказался типичным суссекским поместьем: серый камень, плющ по фасаду, запущенный ноябрьский сад с голыми вязами. Дом — елизаветинской эпохи, если я не путаю, — но содержался неплохо. Нас встретила экономка, сухопарая особа лет шестидесяти, и молча проводила в гостиную. В камине полыхал огонь. Пахло яблоками и — откуда-то — корицей.
Гостей, помимо нас, собралось четверо.
Джеральд Трент — литературный агент полковника. Худощавый, лет сорока с лишним, с нервными пальцами и привычкой потирать переносицу. Он беспрестанно мурлыкал себе под нос одну мелодию — снова и снова. Танец маленьких лебедей. Ту-ру-ру-ру, ту-ру-ру-ру. Навязчиво, как зубная боль.
Диана Блэквуд — молодая актриса. Хороша собой. Театральна. Из тех женщин, которые за завтраком сидят так, словно на них направлен софит. У неё были огромные серые глаза и привычка наклонять голову — точно позируя для невидимого фотографа.
Преподобный Мортимер — здешний викарий. Полный, розовощёкий, благодушный, с особым даром начинать предложение, уходить в сторону, возвращаться и терять нить. Пуаро слушал его с выражением кота, следящего за мышью, — то есть с профессиональным интересом и бесконечным терпением.
Мисс Аделаида Пим — соседка полковника, лет семидесяти, в старомодной шляпке. Страстная любительница — вы не поверите — пауков. Именно. Она говорила о них тоном, каким иные бабушки описывают внуков. В первый же вечер мисс Пим поведала мне, что на окне кабинета полковника обитает паук-крестоносец — «великолепный экземпляр, капитан Гастингс, совершенно великолепный; его паутина — произведение искусства!» — и просила, ради всего святого, его не тревожить.
Хозяйка дома, миссис Фелисити Локк, произвела странное впечатление. Женщина лет пятидесяти, ещё привлекательная, с тёмными волосами, тронутыми сединой. Но всё в ней было пропитано раздражением. Она ворчала — на погоду, на прислугу, на расписание поездов, на стоимость угля, на политику, на суп, на сквозняки. Непрерывно. Без видимого повода.
— Ваша супруга чем-то огорчена? — осторожно спросил я полковника, когда мы остались вдвоём перед обедом.
Он уставился на меня с удивлением.
— Фелисити? Нет, что вы. Она всегда... — Осёкся. — Впрочем, последние недели — да, пожалуй. Но причину выяснить не могу. Спрашиваю — отмахивается.
Ужин прошёл сносно. Полковник увлечённо рассказывал о романе, который печатал на старенькой «Ремингтон». Трент мурлыкал своих лебедей. Миссис Локк громила пудинг — и собственный аппетит заодно. Мисс Пим восторгалась крестоносцем. Диана Блэквуд смотрела на Трента так, что мне стало неловко — хотя, быть может, я просто старомоден.
Балет был назначен на следующий вечер.
До следующего вечера полковник Локк не дожил.
Его обнаружила экономка в половине восьмого утра. Он полулежал за столом, лицом на рукописи. Дверь кабинета заперта изнутри. Экономке пришлось звать садовника — здоровенного валлийца, — который высадил замок плечом. Окна закрыты, и — деталь, которую Пуаро заметил первой, — на оконной раме, в безупречной геометрии, сияла паутина крестоносца.
— Прекрасно, — прошептал Пуаро, разглядывая её так, будто перед ним был витраж Шартрского собора. — Ни единая нить не порвана. Через это окно никто не входил. И не выходил.
Но это было ещё не самое странное.
В печатную машинку «Ремингтон» был вбит гвоздь. Длинный — сантиметров двадцать, кровельный, из тех, которыми крепят стропила. Он прошил последний лист в каретке, раздробил литеры и вошёл в столешницу. Бумага вокруг шляпки собралась гармошкой, как юбка.
— Кто-то очень не хотел, чтобы мы прочли эту страницу, — сказал я.
Пуаро качнул головой.
— Или очень хотел, чтобы мы на неё посмотрели, mon ami. Здесь есть разница. — Он осторожно, двумя пальцами, извлёк лист из-под гвоздя. Текст почти погиб, но несколько слов уцелели: «...перевод средств...», «...Трент...» и «...доказательства хранятся в...»
— Трент! — воскликнул я.
— Тише, Гастингс. Ради бога, тише.
Доктор Хейвуд, полицейский врач, констатировал отравление. Предположительно — стрихнин. Никаких следов борьбы на теле. Полковник умер за своим столом, вероятно, во время работы.
А потом Пуаро нашёл глинтвейн.
В спальне, смежной с кабинетом, в платяном шкафу — среди зимних пальто и шляпных коробок — стояла медная кастрюлька с деревянной ручкой. Глинтвейн. Ещё тёплый. Корица, гвоздика, подсохшая апельсиновая корка — всё как полагается. Пуаро наклонился, понюхал, сморщил нос, осторожно отставил.
— Глинтвейн. В шкафу, — произнёс я. — Пуаро, это бред.
— Это не бред, Гастингс. Это паника. Кто-то принёс полковнику отравленный напиток — зная, что тот обожает глинтвейн за вечерней работой. А потом — заслышав шаги в коридоре — сунул улику в ближайшее укрытие. Наспех. Бездарно. Читать далее ->
Подпишись, ставь 👍, Пушкин бы подписался!
#Агата_Кристи #Эркюль_Пуаро #детектив #английский_детектив #расследование_убийства #Лебединое_озеро #Гастингс