Три машины вынырнули из сумерек как голодные псы, учуявшие добычу. Корней Ефимович Сычев заметил их еще за километр, по тому характерному рисунку движения, который не спутаешь ни с чем. Две девятки и старая «Волга» шли уступом, не обгоняя друг друга, держа дистанцию. Охотничья стая. Он видел такое сотни раз, только раньше это были Тойоты и УАЗы на горных дорогах Кавказа, а волки в них носили камуфляж и перехватывали колонны снабжения. Но то было 20 лет назад. Целую жизнь назад. Сейчас октябрь 2023-го. Федеральная трасса М-7, участок между Кстово и Работками, и Корней. Просто пожилой пасечник в брезентовой куртке, пропахший дымом и воском.
В кузове его видавшего виды УАЗа-буханки — 23 литровые банки с медом, которые он везет перекупщику в райцентр. Обычный рейс. Обычный вечер. Первая девятка подрезала его слева, вторая — справа. Волга уперлась в задний бампер, мигая дальним светом. Классический коробок. Корней плавно сбросил скорость и остановился на обочине, хотя мог бы попытаться уйти. УАЗ машина выносливая, а он знал эти дороги лучше, чем линии на собственных ладонях. Но не стал. Зачем? Он вышел из машины, оставив двигатель работающим. Холодный ветер ударил в лицо, принеся запах мокрой земли и далекого дыма. Где-то жгли ботву на полях.
Вдоль обочины щетинилась мертвая трава, уже тронутая первыми заморозками. Солнце село минут сорок назад, и небо над горизонтом еще хранило полоску темно-багрового света, будто рана, которая никак не хочет затягиваться. Из машин выбрались пятеро. Корней смотрел на них спокойно, засунув руки в карманы куртки. Профессиональная привычка оценивать противника в первые три секунды. Мозг работал автоматически, как старый компьютер, на который вдруг подали питание.
Первый, крупный, лет 30, бритый череп, кожаная куртка. Бита в правой руке, держит неправильно, слишком далеко от центра тяжести. Правша. Небольшое пивное брюхо, а значит, дыхания хватит секунд на 40 активного боя. Второй, жилистый. Нервный, постоянно дергает головой. Наркоман или просто трус. Нож в руке, дешевая выкидушка. Держит лезвием от себя, как в дворовых драках. Никакой школы. Третий и четвертый, близнецы или просто похожи. Молодые совсем, лет по 25. Одинаковые спортивные костюмы, одинаковые бейсбольные биты. Стоят чуть позади, ждут команды, ведомые. Пятый, самый молодой. Почти мальчишка, лет девятнадцать. Без оружия. Руки в карманах толстовки, на лице смесь страха и напускной дерзости. Пришел, чтобы стать мужиком. Пять секунд, и Корней знал о них все, что нужно.
— Эй, дед! — бритый подошел первым, помахивая битой. — Заблудился?
Корней молчал. Смотрел на него тем особым взглядом, который ничего не выражает. Пустым, как небо над зимней степью.
— Глухой, что ли? — Бритый хохотнул, оглянулся на своих. Те гоготали в ответ, подбадривая. — Я спрашиваю, заблудился?
— Нет, — сказал Корней. Голос ровный, негромкий. — Еду в Кстово. Мед везу.
— О, мёд! — Жилистый подскочил ближе, заглянув в приоткрытую дверь буханки. — Братва, у деда мёд. Полезный продукт, в натуре.
— Забираем, — распорядился Бритый. — И машину. — А ты, дед, пойдёшь пешком. Тут до ближайшей заправки километров десять. Дойдёшь, если не помрешь.
Близнецы двинулись к машине. Мальчишка стоял в стороне, переминаясь с ноги на ногу. Корней не шевельнулся.
— Подождите, — сказал он все тем же ровным голосом.
Бритый остановился, приподнял бровь.
— Чего тебе, дед? Поторговаться хочешь?
— Нет. Я хочу, чтобы вы убрали свои машины и уехали. Сейчас.
Повисла секунда тишины. Потом Бритый расхохотался, громко, с надрывом, запрокинув голову. Остальные подхватили.
— Слышали, пацаны? Дед угрожает! — Бритый шагнул к Корнею, занося биту на плечо. — Ты чё, старый, совсем страх потерял? Тебе сколько лет? Шестьдесят? Семьдесят? Ты хоть понимаешь, что мы сейчас с тобой сделаем?
Корней смотрел на него. Ветер шевелил седые волосы на висках.
— Понимаю, — сказал он тихо. — Лучше, чем ты думаешь.
И в этот момент, в эту самую секунду, что-то изменилось. Неуловимо, как меняется давление воздуха перед грозой. Бритый осекся на полуслове. Он не мог бы объяснить, что произошло. Просто взгляд старика вдруг стал другим. Не испуганным, не злым, пустым, как провал в бездну, как дуло пистолета, смотрящее тебе в лицо. Много позже в больничной палате Бритый будет рассказывать следователю: «Я не знаю, что это было, просто он как будто снял маску, и там под маской ничего человеческого».
Но сейчас он еще не знал, что его ждет.
— Ладно, дед, — бритый сплюнул, стряхивая на асфальт. — Ты сам напросился.
Он замахнулся битой. Корней сделал вдох. В его голове, в той ее части, которую он двадцать лет держал взаперти, словно щелкнул переключатель. Мир замедлился. Звуки стали приглушенными, будто уши заложило ватой. Он видел все одновременно — траекторию биты, положение остальных четверых, расстояние до каждого, угол освещения от фар, текстуру асфальта под ногами. И руки. Свои руки. Он посмотрел на них за долю секунды до того, как начал двигаться. Грубые, узловатые пальцы с въевшимся прополисом под ногтями. Руки пасечника. Руки человека, который двадцать лет не причинял никому вреда.
Но мышечная память, она никуда не девается. Она ждет, свернувшись в глубине нервных волокон, как змея в зимней норе. И когда приходит время, она просыпается. Эти руки когда-то ломали шеи. Бита опускалась. Корней смотрел на нее, и в его сознании мелькнула последняя мысль мирного человека. «Не надо. Пожалуйста, не надо. Я не хочу». Но было уже поздно. Бита не достигла цели. Корней ушел с линии атаки движением, которое невозможно было увидеть, если не знать, куда смотреть.
Просто небольшое смещение корпуса, на сантиметров 15 вправо, не больше. Бита просвистела мимо его виска. В следующее мгновение левая рука Корнея захватила запястье Бритого, а правая ударила в локтевой сгиб против сустава. Хруст был негромким, но отчетливым, как сухая ветка под ногой. Бритый заорал, бита упала на асфальт. Корней не остановился, не мог остановиться. Двадцать лет дремавший внутри зверь проснулся, и он хотел крови. Жилистый с ножом бросился вперед, выставив лезвие. Корней перехватил его руку в запястье, развернул, нож выпал, и ударил основанием ладони в подбородок. Голова жилистого дернулась назад, как у тряпичной куклы. Он рухнул на колени, а потом завалился на бок. Три секунды. Двое готовы.
Близнецы кинулись одновременно, справа и слева, биты подняты для удара. Толковая тактика, если бы противник был обычным пенсионером. Но Корней не был обычным. Он скользнул между ними, уходя от обоих ударов, и схватил правого за ворот спортивной куртки. Рывок, подножка, парень полетел на асфальт, ударившись затылком о бампер буханки. Левый развернулся, замахнулся снова, Корней поднырнул под биту, сократил дистанцию и ударил локтем в солнечное сплетение. Парень согнулся пополам, хватая ртом воздух. Добивающий удар коленом в лицо отправил его в темноту. Семь секунд. Четверо на земле. Корней повернулся к мальчишке. Тот стоял, где стоял, руки по-прежнему в карманах толстовки, но теперь его трясло. Лицо белое, глаза огромные. Он смотрел на Корнея так, будто видел чудовище из ночного кошмара. И, возможно, так оно и было.
— Сядь, — сказал Корней.
Восемь секунд. Весь бой занял 8 секунд. Корней закрыл глаза и заставил себя дышать. Глубокий вдох через нос, выдох через рот. Еще раз. Еще. Его сердце билось спокойно и ровно, как метроном. Пульс — семьдесят четыре удара в минуту. Он знал это, не замеряя. Тело помнило, как убивать, и оно помнило, как оставаться спокойным после убийства. Но он никого не убил. Пока. Корней открыл глаза и посмотрел на мальчишку.
— Как тебя зовут?
— П... Павел, — выдавил тот. — Пашка.
— Пашка.
Корней подошел к нему, опустился на корточки. Вблизи мальчишка выглядел еще моложе. Прыщи на подбородке, детский пушок над верхней губой.
— Я сейчас задам тебе несколько вопросов. Ты ответишь честно, понял?
Пашка быстро закивал.
— Кто вас послал?
— Никто. Мы сами.
Корней чуть наклонил голову. Не угрожал, не бил, просто смотрел. Пашка вздрогнул и затараторил.
— Глызин! Артур Глызин! Его все зовут Глыба! Он держит этот участок трассы. Мы на него работаем. Ну, типа, собираем дань с лохов, которые ездят. Пожалуйста, не убивайте меня. Я ничего такого не делал. Я просто...
— Тихо.
Корней поднял руку.
— Где найти этого Глызина?
— База в райцентре. Бывшая ферма на северной окраине. Там все знают.
— Сколько человек у него под рукой? Двадцать? Тридцать?
— Я не знаю точно, честное слово.
Корней кивнул. Выпрямился.
— Уезжай, Пашка. Забирай своих и уезжай. Если я увижу тебя еще раз, разговора не будет. Понял?
Пашка снова закивал, уже со слезами на глазах. Корней отвернулся от него и пошел к своему УАЗу. За спиной стоны, всхлипы, хриплый мат Бритого. Шум жизни, которая продолжается. Он сел за руль, захлопнул дверцу. Руки легли на баранку, и он увидел, что они дрожат. Не от страха. Нет. От напряжения. От того, как легко все вернулось. Корней посмотрел в зеркало заднего вида. В тусклом свете приборной панели его отражение казалось чужим. Резкие тени на скулах, глубокие морщины, седина. Да, это был он, Корней Сычев, 58 лет, пасечник из деревни Каменка. Но глаза... В глазах на мгновение мелькнуло что-то другое. Что-то, что он похоронил 20 лет назад вместе с человеком по имени Сыч. И это что-то смотрело на него из зеркала, холодно, внимательно, оценивающе. Как хищник, который, наконец, проснулся.
Дорога домой заняла полтора часа. Корней специально выбрал кружный маршрут, петляя по проселкам и грунтовкам, которые знал наизусть. Профессиональная паранойя, которую невозможно вытравить. Проверял, нет ли хвоста. Хвоста не было. Деревня Каменка встретила его темнотой и тишиной. Одиннадцать дворов, из которых жилых осталось шесть. Фонарь на столбе у сельсовета давно перегорел, и его никто не менял. Осенью здесь темнело рано и надолго. Корней загнал буханку во двор, закрыл ворота. Постоял, глядя на свой дом, приземистую избу с просевшей крышей и пристроенной верандой. 20 лет он живет в этих стенах. 20 лет просыпается с рассветом, обходит пасеку, чинит ульи, качает мед, ездит на ярмарки. 20 лет его знают как молчаливого чудака, который любит пчел больше, чем людей. И вот, одна случайная встреча на трассе, 8 секунд насилия, и все может рухнуть. Он зашел в дом, не включая свет, разделся, лег на кровать, закрыл глаза и провалился в прошлое.
***
Чечня, март 1999 года. Высота 1176. Безымянный хребет в предгорьях. Старший лейтенант спецназа ГРУ Сычев, Корнею тогда было 34, лежал среди камней и смотрел в прицел СВД. Внизу, в узкой долине, растянулся караван. Три грузовика, два джипа, около 20 человек охраны. Везли оружие, ПЗРК, которые должны были уйти дальше, в Грузию. Рядом с Корнеем его группа. Восемь человек. Позывные. Сыч, он сам. Барсук, Дятел, Хорек, Лиса, Куница, Вепрь, Сойка. Все профессионалы, прошедшие его школу. Каждого он учил лично, как двигаться, как стрелять, как убивать, как выживать.
— Сыч, принял? — в наушнике голос Барсука, заместителя, надежного как скала.
— Работаем по плану. Огонь по команде.
Корней сделал вдох. Совместил перекрестье прицела с головой водителя первого грузовика.
— Огонь!
Выстрел слился с хлопками семи других стволов. Караван стал. Восемь целей, восемь попаданий. Затем автоматный огонь, гранаты, добивание. Три минуты боя. Все 20 охранников уничтожены. Потерь в группе ноль. Обычная работа. Они уходили по тропе, известной только Корнею. Он сам ее разведывал неделю назад. Внизу уже слышался гул вертолетов. Кто-то вызвал подкрепление. Но группа была далеко, в мертвой зоне, недоступной для тепловизоров. А потом — взрыв. Корней не сразу понял, что произошло. Вспышка, грохот, ощущение полета. Он врезался в каменный выступ, и мир погас.
Когда он очнулся, было уже светло. Голова раскалывалась, в ушах звенела. Левая рука не слушалась. Позже выяснится, что выбито плечо. Он лежал в расщелине, засыпанный щебнем. Выбрался, огляделся. Тропа больше не существовала. На ее месте воронка диаметром метров восемь. Радиоуправляемый фугас. Кто-то знал, где они пойдут. Кто-то их ждал. Корней искал своих. Нашел. Всех восьмерых. Вернее, то, что от них осталось. Барсук лежал лицом вниз, правой руки не было по локоть. Дятел разорван пополам. Хорек, Лиса, Куница в одной куче. Не разобрать, где кто. Вепрь у самого края воронки. Глаза открыты, смотрят в небо. Сойка, самый молодой, 22 года. Сидел, прислонившись к камню, будто просто устал. Осколок вошел ему в висок. Корней стоял среди мертвых и не чувствовал ничего. Потом упал на колени и закричал. Кричал долго, пока не сорвал голос. Потом встал и пошел.
Он шел трое суток. Без еды, почти без воды, с выбитым плечом и контузией. Добрался до ближайшего блокпоста, где его приняли за боевика и едва не застрелили. Потом госпиталь, допросы, рапорты. И правда, которая оказалась хуже любого ранения. Операция была слита. Кто-то в штабе передал боевикам информацию. Маршрут, время, численность. Караван был приманкой. Целью были они, группа Сыча. Почему? Корней так и не узнал наверняка. Были версии, передел сфер влияния между генералами, чья-то личная месть, политические игры. Но доказательств не было.
Официально группа погибла при выполнении боевого задания. Виновных не нашли, дело закрыто. Корней вернулся в Москву и узнал, что его семьи больше нет. Наталья. Его жена. Его Наташка. Та, что ждала его из каждой командировки с горячим борщом и теплыми руками. И Егор, сын, которому только исполнилось восемь. Светлый мальчишка с отцовскими глазами и материнской улыбкой. Их убили за два дня до его возвращения. Официальная версия — ограбление. Квартирные воры, которых спугнули. Наталья пыталась защитить сына. Обоих застрелили.
Но Корней был профессионалом. Он видел, это не ограбление. Ничего не взяли. Контрольные выстрелы в голову каждому. Это была казнь. Связано ли это с гибелью группы? Он не знал, но подозревал. Кто-то заметал следы. Кто-то боялся, что Сыч начнет копать, и решил его сломать. У них почти получилось.
Три месяца Корней пил. Литрами. Просыпался, засыпал с пистолетом в руке. Несколько раз прикладывал дуло к виску. Каждый раз что-то останавливало. Не страх смерти, нет. Злость. Глухая, темная злость, которая не давала сдаться. А потом он принял решение. Искать виновных бессмысленно. Система защитит своих. Он сгорит, не добившись ничего. Но и оставаться Сычом невозможно. Этот человек мертв. Умер там, на тропе, вместе со своими людьми. Значит, нужно стать кем-то другим. У него были контакты. Люди, которые могли сделать документы, стереть биографию, создать новую личность. Он заплатил все, что было. Квартиру, сбережения, награды. Взамен получил паспорт на имя Корнея Ефимовича Сычева, однофамильца, который умер младенцем в 1965 году. И исчез.
Сначала Сибирь, глухие поселки, работа на лесоповале. Потом юг, станицы, наемный труд на фермах. Наконец здесь, деревня Каменка, Нижегородская область. Дом, купленный за копейки у пьющего наследника. Пасека, доставшаяся бонусом. Новая жизнь. Медленная, тихая, пустая. Он учился быть обычным человеком. Учился спать по ночам без кошмаров. Учился не сканировать взглядом каждую комнату, в которую входит. Учился разговаривать о погоде, урожае, ценах на бензин. Получалось плохо. Но годы шли. Деревенские привыкли к молчаливому «бортнику». Так его стали называть, потому что он собирал не только пасечный мед, но и дикий из лесных бортей. Он чинил соседям заборы, помогал с сенокосом, лечил пчел от клеща. Его приняли. Не как своего, но как неотъемлемую часть пейзажа.
Двадцать лет. Двадцать лет он хоронил в себе Сыча. Каждый день, как бросаешь горсть земли на могилу. И каждый день мертвец шевелился внутри, напоминая: «Я здесь. Я никуда не ушел. Я жду». И вот дождался. Корней открыл глаза. За окном светало. Он не заметил, как прошла ночь. Руки больше не дрожали. Он поднял их, посмотрел в полумраке. Обычные руки. Руки пасечника. Но теперь он знал, это иллюзия. Зверь проснулся. И загнать его обратно в клетку будет непросто. Бритый с перебитой рукой. Жилистый с ножом. Близнецы. Мальчишка Пашка. Они его видели. Они его запомнят. И они расскажут. Тому самому Глызину, который держит трассу. Вопрос только в том, что будет дальше. Корней встал с кровати и пошел ставить чайник. Утро начиналось, такое же серое и холодное, как 20 лет назад. Но мир вокруг изменился. Вернее, он сам изменился. Бита опускалась, но не достигла цели. И теперь ничто не будет прежним.
Прошло три дня. Корней пытался жить так, будто ничего не случилось. Вставал с рассветом, обходил пасеку. 32 улья, укрытых на зиму еловым лапником и рубероидом. Проверял летки, подкладывал подкормку, записывал в тетрадь наблюдения. Пчелы готовились к зимовке, сбились в клуб, снизили активность, берегли тепло. Разумные существа знают, когда нужно затаиться, в отличие от людей. На второй день он зашел к Марфе Ильиничне, единственной соседке, с которой поддерживал что-то похожее на дружбу. Восьмидесятилетняя старуха жила одна в покосившейся избе через два дома от него. Пережила войну, голод, три похороны мужей и одного сына. Смотрела на мир выцветшими глазами, в которых давно погасло удивление.
— Чайку? — спросила она, когда Корней зашел с банкой меда.
— Не откажусь.
Они сидели на веранде, пили чай из огромных кружек с отбитыми краями. Марфа молчала. Она никогда не заполняла тишину пустыми словами. Это Корней в ней ценил.
— Слыхал? — сказала она наконец. — У Кобылиных тёлка отелилась. Двойня.
— Хорошо.
— Хорошо, — согласилась Марфа. И добавила, не меняя тона. — А ещё слыхала. На трассе кто-то пятерых молодчиков покалечил. Ехали люди, видели: лежат у обочины. Скулят.
Корней отпил чаю. Не ответил. Марфа кивнула, будто он сказал что-то важное.
— Я старая, — проговорила она. — Много чего видела, людей разных видела. Ты, Корней, не пчеловод. Ты другой какой-то человек. Я давно поняла.
— Что тебе виднее?
Марфа допила чай, перевернула кружку вверх дном на блюдце.
— Только смотри, ежели какая беда к нам придет, говори сразу. Мы тут люди простые, но нетрусливые. За своих постоим.
Корней посмотрел на нее, маленькую, сгорбленную, с руками узловатыми от артрита. «За своих постоим». Эта женщина пережила сорок первый год. Она знала, что такое война. И она говорила серьезно.
— Спасибо, Марфа Ильинична, — сказал он. — Надеюсь, не понадобится.
Но в глубине души он знал. Понадобится. Скоро. На третий день его нашли. Корней чинил крышу сарая, менял прогнившие доски на новые, принесенные из леса. Работа монотонная, успокаивающая. Стук молотка, скрип дерева, запах смолы. Он почти сумел убедить себя, что инцидент на трассе останется инцидентом. Потом услышал мотор. Не деревенский звук. Там все ездили на тракторах и старых Нивах, которые рычали, как астматики. Этот звук был другим. Ровный, мощный, чужой.
Корней положил молоток и посмотрел на проселочную дорогу. Черная Toyota Camry медленно въезжала в деревню. За ней серебристый Ленд-Крузер. Он спустился с крыши, не торопясь, размеренно. Прошел в дом через заднюю дверь. Под половицей в сенях тайник, который он сделал 15 лет назад и ни разу не вскрывал. Вскрыл сейчас. Промасленная тряпка. Под ней нож в ножнах. Не кухонный, боевой, НР-40, еще советский. Рукоять из карельской березы, лезвие вороненой стали. На гарде выцарапанная надпись «Сыч». Корней взял нож. Не стал надевать. Просто заткнул за пояс под куртку. Вышел на крыльцо.
«Тойота» остановилась у дома Степана Кобылина, фермера, который жил в центре деревни. Из машин вышли четверо. Двое направились к Степану, двое остались у машин, оглядываясь по сторонам. Корней стоял на крыльце и смотрел. Он был в ста метрах, слишком далеко, чтобы слышать разговор, но видел достаточно. Жестикуляция, позы, выражение лиц. Чужаки спрашивали. Степан мотал головой, пожимал плечами. «Не знаю, не видел, не слышал». Хороший человек Степан. Крепкий мужик, 45 лет, двое детей, жена Зинаида. Держит коров, свиней, немного овец. Честный до наивности. Врать не умеет, но пытается. За это его либо уважают, либо бьют. Сейчас, похоже, бить не будут. Чужаки выслушали Степана, покивали, сели обратно в машины. Но вместо того, чтобы развернуться и уехать, поехали дальше — к его, Корнея, дому. Он не двинулся с места. Тойота остановилась у ворот. Из нее вышел один из чужаков. Плотный, лет сорока, бритый затылок, кожаная куртка. Другой остался в машине, но опустил стекло.
— Здорово, отец, — сказал Бритый. — Ты тут живешь?
— Да, — ответил Корней.
— Пасечник, да? Мед продаешь?
— Продаю.
Бритый кивнул, улыбнулся. Улыбка не затронула глаз.
— Слушай, мы ищем одного человека. Седой мужик, лет шестьдесят, ездит на старом Уазе. Несколько дней назад его видели на трассе. Ты не встречал?
Корней молча смотрел на него.
— Понимаешь, — продолжал Бритый, — этот мужик сильно обидел наших друзей. Руки им переломал, представляешь? Больница, гипсы, все такое. Мы хотим с ним поговорить, объяснить, что так нельзя.
Пауза. Корней не отвечал. Бритый чуть наклонил голову.
— Ты не мой, что ли, дед?
— Нет, — сказал Корней, — просто не знаю, о ком ты говоришь.
Бритый смотрел на него. Долго. Пытался прочитать лицо и не мог. Там было пусто.
— Ладно, — сказал он наконец. — Если вспомнишь, вот визитка. Позвони. Будет тебе, скажем, двадцать тысяч за информацию.
Он достал из кармана картонный прямоугольник, протянул Корнею. Тот взял. Посмотрел. «А. Глызин. Охранные услуги. Телефон».
— Подумаю, — сказал Корней.
Бритый еще раз улыбнулся и сел обратно в «Тойоту». Машины развернулись, уехали тем же путем, каким пришли. Корней стоял на крыльце, держа визитку в руке. Глызин, тот самый, о котором говорил Пашка, держит трассу. Охранные услуги, значит. Красивая вывеска для рэкета, грабежа и, видимо, много чего похуже. Они его ищут. Пока осторожно расспрашивают. Но это ненадолго. Скоро кто-то расскажет о седом пасечнике на Уазе и точки соединятся. Корней смял визитку в кулаке. У него было несколько вариантов. Уйти. Бросить все. Исчезнуть, как уже делал однажды. Стать кем-то другим в очередной раз. Но куда? И зачем? Ему 58 лет. Он устал бежать. Второй вариант — ждать. Они придут, он будет защищаться. Но тогда пострадает деревня. Степан, Марфа, остальные. Они станут заложниками или жертвами просто потому, что живут рядом с ним. Третий вариант. Корней усмехнулся. Третий вариант. Атаковать первым.
Он вернулся в дом. Сел за стол, достал лист бумаги и карандаш. Начал рисовать. Схемы, маршруты, расписания. Руки двигались сами, вспоминая навыки, которые он 20 лет не использовал. Планирование операции, сбор информации, определение целей, нейтрализация угрозы. Он делал это сотни раз. В горах Чечни, в песках Афганистана, на полигонах под Ковровом. Это было его работой, его жизнью, его проклятием. И вот снова. Корней смотрел на свои записи и чувствовал, как что-то внутри него меняется. 20 лет он строил стену между собой нынешним и собой прошлым. Теперь эта стена трескалась. Зверь пробуждался.
Вечером к нему зашел Степан Кобылин. Большой, рыжий, с красным от мороза носом. Топтался у крыльца, мял в руках шапку.
— Корней Ефимыч, — начал он. — Те, которые днем приезжали, знаю. Они про тебя спрашивали. Я сказал, что не знаю никого, но...
— Молодец, Степан. Правильно сказал.
Кобылин помолчал.
— Это ведь из-за тебя, да? Ты там, на трассе.
Он не договорил. Корней посмотрел на него прямо.
— Да, это из-за меня. На меня напали пятеро с битами. Я защитился. Теперь они меня ищут.
Степан сглотнул.
— И что теперь будет?
— Не знаю пока. Но тебе и твоим лучше держаться от меня подальше. Если еще приедут, говори правду. Знаешь соседа, но он ни с кем не общается, ничего про него не известно.
— А ты?
Корней не ответил. Степан постоял еще немного, потом кивнул и ушел. Корней смотрел ему вслед. Хороший мужик Степан, честный. За таких стоит? Он оборвал мысль. Не хотел думать в этом направлении. Но было уже поздно. За таких стоит драться. Корней вернулся в дом, достал из тайника документы и деньги, небольшая заначка на крайний случай. Завтра он поедет в райцентр, найдет людей, которые знают Глызина, узнает все, что можно узнать, а потом решит. Он лег спать, но сон не шел. В темноте комнаты, среди привычных теней и запахов, он лежал с открытыми глазами и слушал тишину.
Двадцать лет он прятал Сыча и почти преуспел. Теперь Сыч возвращался, и Корней не был уверен, что сможет его остановить.
Райцентр встретил Корнея унылым осенним дождем и запахом горелого мазута от котельной. Городок как городок. 20 тысяч населения, два завода, оба полумертвые, десяток магазинов, церковь, администрация, больница. Корней бывал здесь раз в месяц. Сдавал мед перекупщику, покупал продукты и хозтовары, иногда книги в единственном книжном, где продавщица знала его по имени. Сегодня он приехал не за медом. Тимофея Грача он нашел там, где и ожидал, на стоянке возле автовокзала. Старый Форд с шашечками на крыше. За рулем сухой мужик с морщинистым лицом и глазами человека, который давно смирился с тем, что жизнь не задалась. Корней сел на заднее сидение.
— Здравствуй, Тимофей.
Грач вздрогнул, обернулся. Узнал. И лицо его исказилось гримасой, в которой смешались страх и что-то похожее на облегчение.
— Сычев! Ты же умер!
— Как видишь, нет.
Они знали друг друга давно, не были друзьями. Но Корней однажды вытащил Грача из засады, в которую тот угодил по собственной глупости. Это создавало определенные обязательства.
— Поехали, — сказал Корней. — Куда-нибудь, где можно поговорить.
Грач завел мотор. Они остановились за городом на заброшенной стройке. Дождь стучал по крыше машины, серое небо давило сверху, как крышка гроба. Корней достал фляжку с коньяком, протянул Грачу. Тот хлебнул, вернул.
— Ты знаешь, зачем я здесь? — сказал Корней.
— Догадываюсь.
Грач смотрел в лобовое стекло, по которому стекали капли.
— Глызин, да?
— Рассказывай.
Грач рассказывал долго. О том, как Артур Глызин, бывший ОМОНовец, уволенный за превышение полномочий, появился в районе лет семь назад. Сначала охранное агентство, все по закону. Потом крыша для мелкого бизнеса. Потом рэкет, крышевание трассы, дань с дальнобойщиков и заправок. Последние два года что-то более серьезное. Наркотики, возможно, оружие.
— У него людей человек тридцать, — говорил Грач. — Бывшие менты, армейские, просто отморозки. База — ферма на северной окраине, он ее выкупил еще в 2010 году. Там склады, техника, все как положено. Живет он отдельно, дом в поселке Зеленая Роща, это километрах в 15. Жена, двое детей.
— Связи наверху?
— Точно знаю, участковый его, опорный пункт полиции тоже. Дальше не уверен, но явно кто-то прикрывает, иначе его бы давно взяли.
Корней кивал, запоминал. Карта местности постепенно выстраивалась в голове. Дороги, здания, маршруты.
— Еще кое-что. — Грач помолчал, потом добавил. — Глызин тебя ищет.
— Знаю, приезжали в деревню.
— Нет, ты не понял. Он ищет тебя давно. Еще до того, как ты появился на трассе.
Корней замер.
— Объясни.
— Не знаю деталей. — Грач нервно потер подбородок. — Слышал разговоры. Глызин раньше был не просто ОМОН, он крутился в каких-то структурах еще в 90-е, типа спецпроекты какие-то. И он говорил как-то, я случайно слышал, что у него есть старые долги и что один человек, которого он считал мертвым, может быть жив.
— Когда это было?
— Года три назад. С тех пор он периодически посылал людей искать седого мужика, который прячется в глуши. Возраст подходящий, внешность. Особые приметы, шрам на левой ключице.
Корней инстинктивно коснулся груди под курткой. Шрам был там, осколок в девяносто девятом, госпиталь в Моздоке, семнадцать швов.
— Откуда он знает про шрам?
— Не знаю. — Грач повернулся к нему. — Сыч, ты ведь тогда не просто ушел, да? Ты от кого-то прятался. И этот кто-то связан с Глызиным?
Корней молчал. Мозаика складывалась. 1999 год. Гибель группы. Слив информации. Глызин, бывший ОМОНовец, крутился в структурах. Особые приметы. Давние поиски. Не случайность. Ничего случайного. Глызин был частью того механизма, который уничтожил его людей. Может быть, не главной шестеренкой, но частью. И когда Корней умер, Глызин не поверил до конца. Искал. Двадцать лет.
— Ты понимаешь, что это значит? — Грач смотрел на него с тем особым выражением, которое бывает у людей, давно переставших удивляться. — Если он узнает, что ты — это ты, он тебя не отпустит.
— Он уже не отпустит, — сказал Корней. — Я сломал руку его человеку. Теперь он ищет меня уже не как старый долг, а как конкретную проблему.
— И что ты будешь делать?
Корней открыл дверь машины.
— Спасибо за информацию, Тимофей.
— Сычев, подожди. — Грач схватил его за рукав. — Это безумие. У него 30 человек. Стволы, деньги, связи. Ты один. Тебе почти 60. Это не Чечня. Здесь нельзя просто...
— Тимофей. — Корней мягко, но твердо убрал его руку. — Ты мне ничего не должен. Забудь, что мы виделись. Если тебя спросят, ты ничего не знаешь.
Он вышел под дождь.
— Сычев!
Корней обернулся. Грач смотрел на него из машины, и в его глазах было что-то странное, почти восхищение.
— Удачи! — сказал он. — Ты всегда был чокнутым. Но... удачи!