Корней кивнул и пошел прочь. Он вернулся в Каменку к вечеру. Дождь прекратился, но небо оставалось тяжелым и низким. У его дома стоял участковый Лёня Хват, 27-летний парень с честными глазами и безнадежным желанием служить правильно. Он работал здесь третий год и все еще не понял, что правильно в этих местах понятие растяжимое.
— Корней Ефимыч, — Лёня встал со ступенек, — нужно поговорить.
— Заходи.
Они сидели на кухне. Корней поставил чайник, достал мед и хлеб. Лёня не ел, нервничал.
— Приезжали люди, — сказал он. — Глызинские, вы знаете?
— Знаю.
— Они... — Лёня запнулся. — Они спрашивали про вас. Я сказал, что вы гражданин без криминального прошлого, живете давно, претензий к вам нет. Но они... Они не отстанут, я же вижу.
Корней отпил чаю.
— Ты хороший парень, Лёня. Не лезь в это.
— Как не лезь? Это моя работа.
— Твоя работа — ловить браконьеров и разнимать пьяные драки. А это — другое.
Лёня смотрел на него, и в его глазах были одновременно страх и упрямство.
— Корней Ефимыч, кто вы такой?
Долгая пауза. Корней допил чай, поставил кружку.
— Человек, который хочет покоя. Но, видимо, покой — это не для меня.
Лёня не отступал.
— Я слышал, что вы сделали на трассе. Пятеро здоровых мужиков за несколько секунд. Это... это не пасечник так может?
— Нет, не пасечник.
— Тогда кто?
Корней посмотрел на него долгим оценивающим взглядом.
— Мальчишка. Наивный, честный мальчишка, который еще верит в закон и справедливость. Через десять лет он либо сломается, либо станет таким же, как все. Но сейчас... Я тот, кто защитит эту деревню, — сказал Корней негромко. — Если понадобится.
— Но как?
— Не спрашивай. Просто знай. Если что-то начнется, уводи людей. Женщин, детей, стариков. Подальше отсюда. Сможешь?
Лёня судорожно кивнул.
— Хорошо. А теперь иди и... Спасибо, что предупредил.
Участковый ушел. Корней остался сидеть за столом, глядя в темнеющее окно. Тихая жизнь закончилась. Он знал это с самого начала, с того момента, когда бита просвистела мимо его виска. Но теперь, теперь это стало реальностью. Глызин не просто местный бандит. Он — часть прошлого. Часть того механизма, который убил восемь его людей и разрушил его семью. И он двадцать лет искал Сыча, чтобы закрыть историю. Теперь история сама пришла к нему. Корней поднялся, прошел в сени.
Достал из тайника нож, тот самый с гравировкой. Положил на стол. Долго смотрел на него. Он дал себе слово. Никогда больше. Никогда больше не убивать. 20 лет он держал это слово, но некоторые долги нельзя списать. Корней взял нож в руку, лезвие холодно блеснуло в свете керосиновой лампы. Завтра он начнет разведку, изучит базу Глызина, маршруты, расписание, составит план, а потом сделает то, что должен. Не ради мести, ради тех, кто живет рядом. Степан, Марфа, Лёня. Деревня, ставшая его домом. За своих стоит драться. Даже если для этого нужно снова стать тем, кого ты похоронил.
Три дня Корней был тенью. Он изучал противника так, как учил когда-то своих людей, терпеливо, методично, не оставляя следов. Выезжал из деревни затемно, возвращался после полуночи. Спал по три часа, остальное время работал. База Глызина располагалась на бывшей ферме. Три ангара, двухэтажное административное здание, гаражи. Периметр – бетонный забор с колючей проволокой поверху. Две камеры на воротах, еще четыре по углам. Охрана посменно, по двое, смена каждые шесть часов. Въезд и выезд только через центральные ворота, которые открываются изнутри.
Корней наблюдал из леса, с холма в полутора километрах. Старый армейский бинокль, еще советский, но линзы качественные. Записывал в блокнот. Время смены караула, количество машин, лица. Днем на базе от 15 до 20 человек, ночью не больше 8. Оружие, в основном травматы и ножи, но видел и кобуры под куртками. Минимум трое с боевыми стволами. Сам Глызин появлялся редко, обычно после обеда, на пару часов. Черный Ленд-Крузер с тонированными стеклами. Два телохранителя. Крупные, профессиональные. Бывшие военные элементы. Видно по осанке, по тому, как держатся. Эти опасны. Корней фиксировал все.
Дом Глызина он нашел на второй день. Поселок Зеленая Роща. Коттеджный поселок для тех, кто поднялся в 90-е и не упал в нулевые. Двухэтажный дом за высоким забором. Камеры, собаки, сигнализация. Жена. Полная блондинка лет сорока. Возит детей в школу на Лексусе. Дети. Мальчик и девочка. Школьного возраста. Корней смотрел на них и чувствовал ничего. Когда-то он бы мучился. Невинные жертвы. Семья. Но сейчас эти категории не работали. Он не собирался их трогать. Просто собирал информацию. На третий день он вернулся к точке наблюдения у фермы и понял, что что-то изменилось. Активность возросла. Машины приезжали и уезжали чаще обычного.
Люди выгружали ящики. Оружейные ящики. Корней узнал бы их где угодно. Кто-то что-то планировал. Он дождался темноты и подобрался ближе. 200 метров до забора, по канаве, заросшей бурьяном, затем по-пластунски, сливаясь с землей. Техника, которую он помнил телом, а не разумом. У забора мертвая зона камер. Три метра, не больше. Корней замер, прислушался. Голоса. Из приоткрытого окна административного здания.
— К субботе все должно быть готово. Глыба сказал, никаких следов.
— А если этот старик?
— Какой старик? Деревня сгорит и все. Кто будет разбираться? Менты — наши, следаки — наши. Запишут, как поджог от печки.
Корней перестал дышать. Деревня сгорит. Они планировали сжечь Каменку. Не потому, что нашли его. Просто зачистка. Стереть проблему вместе со всеми свидетелями. Суббота. Через три дня. Он отполз обратно так же бесшумно, как пришел. Сердце билось ровно, 70 ударов в минуту. Разум работал холодно, как компьютер. Три дня. 30 человек. Оружие, связи, и он один. Корней вернулся в деревню к рассвету. Не пошел домой, сразу к Марфе. Старуха не спала. Сидела на веранде, укутавшись в шаль, смотрела на восходящее солнце.
— Знала, что придешь, — сказала она, не оборачиваясь. — Чай поставлю.
Они сидели на кухне. Корней говорил. Коротко, без лишних слов. Марфа слушала.
— Значит, сжечь хотят, — произнесла она, когда он закончил. Голос был спокойным, слишком спокойным для человека, которому только что сказали, что его убьют.
— Да.
— А ты хочешь их остановить?
— Попробую.
Марфа посмотрела на него, тем долгим пронзительным взглядом, который видит насквозь.
— Я ведь знаю, кто ты, Корней. Не по имени, по сути. Ты — волк. Волк, который притворялся собакой. Но волк, он волком и останется.
Корней молчал.
— Я видела таких, — продолжала Марфа. — В сорок первом. Они приходили из леса. Молодые, жесткие, с глазами, как у тебя. И уходили обратно. А потом немцев находили. Мертвых. Много мертвых. То была война. Война. Она никогда не заканчивается. Просто меняет форму. — Она помолчала, потом добавила. — Я не боюсь умирать, Корней. Мне восемьдесят два года. Пора давно. Но дети Степана — им жить. И Зинаида молодая еще, глупая. И Лёнька, участковый наш, хороший мальчик. Если можешь их спасти, спасай.
— Не уверен, что смогу.
— А я уверена. — Марфа накрыла его руку своей, сухой, горячей. — Ты ведь для этого и создан, Корней. Защищать. Это в тебе глубже, чем ты сам.
Корней смотрел на нее и не знал, что сказать.
— Иди, — сказала Марфа, — делай, что должен. Я соберу людей, расскажу. Они не сдадутся. Мы здесь крепкие. Даром, что стариков больше, чем молодых.
Он встал.
— Спасибо, Марфа Ильинична.
— Иди уж, — она махнула рукой, — и возвращайся живым. Кто еще мне мед приносить будет?
Следующие два дня Корней готовился. Он объехал деревню в радиусе 30 километров, нашел старые контакты. Охотники, егеря, один бывший военный, который списал инвалидность и жил отшельником у озера. Не друзья, но люди, которые понимали.
— Мне нужно оружие, — говорил он. — Не стволы, ловушки. Петли, капканы, сигнальные мины, то, что работает в лесу.
Ему давали, не спрашивая зачем. Он расставил периметр вокруг Каменки, растяжки с сигнальными ракетами, волчьи ямы на подъездах, завалы на проселках. Не убить, задержать, предупредить, сбить темп. Степану Кобылину он сказал правду. Фермер слушал, бледнел, но не отступал.
— Я не солдат, — сказал Степан, — но ружье у меня есть, и стрелять я умею.
— Стрелять не придётся. Твоя задача — эвакуация. Женщины, дети, старики. Погрузить в тракторный прицеп, увезти к Николаевке, там переждать. Сможешь?
— Смогу.
Лёня Хват оказался упрямее. Он пришёл к Корнею ночью с табельным пистолетом на поясе.
— Я остаюсь, — заявил он. — Это моя территория, моя ответственность.
— Ты погибнешь.
— Может быть. Но я не убегу.
Корней смотрел на него, молодого, горячего, с огнем в глазах. Таким был Егор. Мог бы быть, если бы вырос.
— Ладно, — сказал он, — тогда слушай и запоминай. Я научу тебя тому, что знаю. За два дня немного, но лучше, чем ничего.
Они тренировались до утра. Корней показывал, как двигаться, как укрываться, как стрелять в темноте. Лёня учился быстро, талант или отчаяние – неважно. К субботе все было готово. Или так казалось. В ночь с пятницы на субботу Корней не спал. Он сидел на чердаке своего дома, откуда просматривалась вся деревня и подъезды к ней. На коленях – бинокль, в руке – нож. За поясом – охотничий обрез, который ему дал егерь из Ольховки.
Деревня спала. Женщины и дети были уже в Николаевке. Степан вывез их днем под предлогом ярмарки. Остались только те, кто решил остаться. Сам Степан. Марфа, Лёня и еще двое, братья Чухловы, пятидесятилетние близнецы, молчаливые и крепкие, как дубовые пни. Шестеро против тридцати. Корней усмехнулся. Бывало и хуже.
В три часа ночи он услышал моторы. Далекий гул, приближающийся с севера. Несколько машин, тяжелых. Грузовики или фургоны. Он поднес к глазам бинокль. Три фары. Четыре. Пять. Колонна двигалась по проселочной дороге, не включая дальний свет. Профессионалы. Хотели подобраться тихо. Но Корней ждал их. Он достал из кармана рацию, старую, трофейную, еще с девяностых.
— Всем готовность, они идут.
Шесть голосов ответили. Шесть человек, разбросанных по периметру, каждый на своей позиции. Корней встал. Взял обрез. Спустился с чердака. Война, она никогда не заканчивается. Просто меняет форму. Колонна встала в километре от деревни. Корней видел это с холма. Машины, два грузовика и три внедорожника, остановились, погасили фары. Люди выгружались, рассредоточивались. Профессионально, быстро. Кто-то их учил. Он насчитал 18 человек. Не 30, но достаточно.
— Они разделяются, — прошептал Корней в рацию. — Три группы. Северная шестеро идут к Кобылиным, западная шестеро — к моему дому, центр шестеро — держат дорогу.
— Принял, — отозвался Лёня. — Что делаем?
— Ждем. Пусть войдут в периметр.
Минута. Две. Три. Первая растяжка сработала, когда северная группа вошла в яблоневый сад у дома Кобылиных. Красная ракета взмыла в небо, озаряя ночь багровым светом. Крики, мат, кто-то угодил в волчью яму. Неглубокая, по пояс, но с кольями на дне. Несмертельно, но болезненно.
— Северные минус один, — доложил Степан. — Двое помогают раненому, трое идут дальше.
— Работай, — ответил Корней.
Выстрел охотничьего ружья расколол тишину. Еще один крик.
— Минус два!
Остальные залегли. Западная группа была осторожнее. Они обходили периметр, искали безопасный путь. Корней наблюдал за ними сверху, считая секунды.
— Чухловы, — сказал он в рацию, — ваш выход.
Из темноты из кустов выросли две массивные тени. Братья Чухловы не умели стрелять, зато умели драться. Всю жизнь работали лесорубами, руки как бревна. Они ударили бесшумно, сзади, отключая двоих, прежде чем остальные успели понять, что происходит. Автоматная очередь, короткая, судорожная. Один из братьев упал.
— Данила ранен, — прохрипел второй, Захар. — В плечо! Отходим!
— Отходите! Марфа, прикрой!
Старуха не ответила, но из окна ее избы вылетела керосиновая лампа. Разбилась о землю, полыхнуло пламя. Западная группа на секунду ослепла, и этого хватило. Корней спустился с холма. Он двигался так, как учил когда-то своих людей. Тень среди теней, ветер среди деревьев. Обрез для дистанции, нож для ближнего боя. Два патрона в обрезе. Один израсходован на того, кто не успел повернуться. Второй — на того, кто успел, но слишком поздно. Нож для третьего. Бесшумно, быстро, как учили.
— Западные нейтрализованы, — сказал он в рацию. — Голос ровный, пульс 80. Приемлемо.
Центральная группа поняла, что что-то идет не так. Они отступали к машинам, кричали в рации, требовали подкрепления.
— Лёня, — сказал Корней, — теперь ты.
Участковый был на позиции у водонапорной башни, единственной высокой точки в деревне. Его табельный Макаров бесполезен на такой дистанции, но у него был еще один козырь — охотничий карабин, одолженный у егеря. Первый выстрел, и один из бандитов схватился за ногу. Второй и еще один упал. Они не понимали, откуда стреляют. Метались, как тараканы, по кустам. Это был уже не бой, это была паника. Корней вышел из темноты перед ними. Четверо. Стоят кучкой, озираются, стволы подняты. Увидели его, навели оружие.
— Стоять! — заорал один. — Стоять! Или...
Корней не остановился. Он шел прямо на них, спокойно, размеренно, с окровавленным ножом в руке.
— Стреляй! — сказал он негромко.
Первый выстрел прошел мимо. Руки дрожали. Второй тоже. Корней был уже рядом. Удар в запястье. Пистолет выпал. Удар в горло. Хрип. Разворот. Еще один на земле. Двое оставшихся бросили оружие и побежали. Корней не стал их преследовать. Он стоял посреди проселочной дороги, среди стонущих и лежащих, и смотрел на колонну. Фары зажглись, моторы взревели, машины развернулись и уехали. Бежали.
Деревня Каменка осталась стоять. Рассвет застал их за подсчетом потерь. Данила Чухлов ранение в плечо, сквозное, жить будет. Степан царапина от рикошета, ерунда. Лёня цел, только руки трясутся от адреналина. Бандиты семеро нейтрализованы, четверо мертвы. Корней не хотел убивать, но ночью в бою контролировать силу невозможно. Марфа стояла у своего дома, смотрела на обгоревший забор.
— Ничего, — сказала она. — Новый поставим. Лес рядом.
Корней подошел к ней.
— Они вернутся. С большими силами.
— Знаю.
— Нужно...
— Знаю, — повторила она. — Ты пойдешь к нему, к этому Глызину, один.
Корней молчал.
— Иди, — Марфа положила руку ему на плечо. — Мы продержимся. Лёнька вызовет подкрепление из района, настоящее, не глызинских слуг. К обеду здесь будет полиция, а ты делай, что должен.
Корней взял ее руку, сжал.
— Ты хорошая женщина, Марфа Ильинична.
— Я просто старая, — она улыбнулась. — Старая и упрямая. Иди.
Он пошел. База Глызина была в хаосе. Машины с ранеными прибыли полчаса назад. Люди метались, кричали. Кто-то перевязывал раненых, кто-то звонил куда-то, требуя врачей. Корней наблюдал из леса. Ждал. Черный Ленд-Крузер приехал в девять утра. Глызин выскочил из машины. Красный, взбешенный, орущий на всех подряд.
— Как? Как это возможно? Деревня из шести домов, восемнадцать человек, и вы просрали?
Корней смотрел на него. Артур Глызин, пятьдесят два года. Бычья шея, квадратная челюсть, маленькие глазки. Когда-то боец. Сейчас заплыл жиром, обленился, привык командовать, а не драться. Но опасен. По-прежнему опасен. Корней достал телефон. Набрал номер с визитки. Глызин содрогнулся, посмотрел на экран. Нахмурился. Ответил.
— Кто это?
— Сыч, — сказал Корней.
Пауза. Долгая, тяжелая.
— Ты... — Глызин огляделся, как затравленный зверь. — Где ты?
— Смотрю на тебя. Прямо сейчас.
Глызин закрутился на месте, пытаясь понять, откуда за ним наблюдают.
— Слушай внимательно, — продолжал Корней. — Ты отправил людей сжечь деревню. Не получилось. Твои люди мертвы или ранены. Полиция едет. Не твои псы, настоящие, из области. Через несколько часов здесь будет ФСБ.
— Ты блефуешь?
— Проверь. У тебя есть контакты. Позвони. Узнай, кого подняли ночью.
Глызин дышал тяжело. Корней слышал это даже через телефон.
— Чего ты хочешь?
— Поговорить, с глазу на глаз. Ты и я. Знаешь старую мельницу у реки, в трёх километрах на юг? Через час. Приходи один.
— Зачем мне?
— Потому что я знаю, кто слил мою группу в девяносто девятом. И ты — часть этого. Хочешь, чтобы это всплыло? Можешь не приходить. Я расскажу всё следакам.
Пауза.
— Час, — сказал Глызин хрипло.
Связь оборвалась. Корней убрал телефон. Посмотрел на небо. Серое, низкое, как всегда в октябре. Двадцать лет он ждал этого момента и не был уверен, что готов. Старая мельница стояла на берегу реки, в тени ивовых зарослей. Когда-то здесь мололи зерно, еще в тридцатые, до колхозов и войны. Потом забросили, и постепенно здание превращалось в призрак. Обвалившаяся крыша, выбитые окна, стены, заросшие мхом и плющом.
Корней пришел за полчаса до срока. Осмотрел периметр, проверил пути отхода, выбрал позицию. Профессиональная паранойя. Она спасает жизнь. Глызин приехал вовремя. Один, как и договаривались. Вышел из машины, огляделся. Увидел Корнея, стоящего у входа в мельницу. 20 метров между ними. Дистанция разговора и дистанция выстрела.
— Сыч, — сказал Глызин. Голос хриплый, напряженный. — Значит, вот ты как. Значит, вот я какой.
Они смотрели друг на друга, два человека из прошлого, встретившиеся спустя четверть века.
— Ты выглядишь старше, чем я представлял, — сказал Глызин.
— Время не щадит никого.
— Это точно. — Глызин усмехнулся. — Я искал тебя долго. Думал, умер где-нибудь. В канаве спился или пулю словил. А ты здесь. Пчел разводишь.
— Жизнь полна сюрпризов.
Пауза.
— Ну? — Глызин скрестил руки на груди. — Ты хотел поговорить. Говори.
Корней сделал шаг вперед.
— В марте 99-го моя группа шла по ущелью в Предгорьях. Нас ждали. Радиоуправляемый фугас. Восемь человек. Все мертвы. Кто-то слил маршрут.
Глызин не дрогнул.
— И при чем тут я?
— Ты был в системе? Работал на тех, кто координировал операции? Имел доступ к информации?
— Много кто имел доступ.
— Но не все знали, что я выжил, и не все двадцать лет меня искали. — Корней сделал еще шаг. — Ты боишься, что я заговорю, значит, тебе есть что скрывать.
Глызин молчал. Лицо его напряглось, превратилось в маску.
— Допустим, — сказал он наконец. — Допустим, я знаю, о чем ты говоришь. И что? Ты думаешь, это что-то изменит? Двадцать пять лет прошло. Нет свидетелей, нет доказательств. Слово против слова. А моя семья?
Корней услышал, как его собственный голос изменился, стал глуше, тяжелее.
— Наташа и Егор. Их убили за два дня до моего возвращения. Это тоже случайность?
Впервые за разговор Глызин отвел взгляд.
— Я не... — Он запнулся. — Это не я. Это было решение наверху.
— Но ты знал.
— Я выполнял приказы.
— Ты выполнял приказы, — повторил Корней медленно. — Как хороший солдат. Как верный пес.
Пятнадцать метров между ними. Дистанция сократилась.
— Ты понимаешь, что я могу тебя убить прямо сейчас? — сказал Глызин. Рука потянулась к поясу. Там под курткой наверняка был ствол.
— Можешь попробовать.
— Я моложе тебя. Быстрее.
— Ты толще меня. Медленнее.
Они стояли, глядя друг другу в глаза. Два волка на одной территории.
— Послушай. — Глызин сменил тон, стал почти примирительным. — Мы оба осколки прошлого, того, что давно закончилось. Зачем нам воевать? Разойдемся. Ты вернешься к своим пчелам, я к своим делам. Никто никому не мешает.
— А деревня? Люди, которых ты хотел сжечь.
— Недоразумение. Горячие головы. Я накажу виновных.
— А те, кого ты уже сжег? — Корней вспомнил разговоры, которые слышал в райцентре. — Дальнобойщики, которые не платили дань. Бизнесмены, которые не хотели сотрудничать. Твоя банда не охранное агентство. Это рэкет, наркотики, убийства.
Глызин дернулся, как собака, которой наступили на хвост.
— Ты ничего не докажешь.
— Может быть. — Корней смотрел на него, и в его взгляде было что-то, что заставило Глызина отшатнуться. — Но я и не собираюсь доказывать.
Десять метров.
— Чего ты хочешь? — спросил Глызин. Голос дрогнул.
— Правду.
Корней остановился.
— Кто отдал приказ слить мою группу? Кто приказал убить мою семью?
— Я не... «Кто!» — Глызин сглотнул. — Генерал Меркушев. Он курировал операцию. Он... Он боялся, что ты начнешь копать, найдешь связь с поставками оружия. Там были большие деньги, понимаешь? Караваны с ПЗРК — это не боевики покупали. Это наши продавали. Через третьи руки, но наши.
Корней слушал. Каждое слово, как удар.
— И ты был частью этого?
— Я был никем. Мелкой сошкой. Передавал информацию, следил за нужными людьми, зачищал следы, когда говорили. Я не принимал решений.
— Ты выполнял приказы, — снова повторил Корней. — А Меркушев?
— Умер пять лет назад. Инсульт. — Глызин криво усмехнулся. — Правосудие, да? Сам подох без твоей помощи.
Корней молчал. Двадцать лет. Двадцать лет он нес в себе это. Боль, ярость, пустоту. И вот правда. Генерал Меркушев, которого он даже не знал. Мертвый генерал. Недоступный для мести. И Глызин — мелкая сошка, шестеренка в механизме. Достаточно ли этого?
— И что теперь? — спросил Глызин. — Убьешь меня? Станет легче?
Корней смотрел на него, на это обрюзгшее лицо, на эти бегающие глазки. Убить легко. Один удар — и все закончится. Но что это изменит?
— Нет, — сказал он наконец. — Не убью.
Глызин моргнул, не веря.
— Но ты уйдешь, — продолжал Корней. — Соберешь семью, возьмешь деньги, сколько успеешь, и исчезнешь. Область, страна, мне плевать. ФСБ уже едет. У них есть информация, я позаботился. Документы с твоей базы, показания, записи. Через несколько дней тебя будут искать.
— Ты откуда?
— Тимофей Грач. Помнишь такого? Он многое слышал за эти годы и многое записывал.
Глызин побледнел.
— Это... это шантаж?
— Это справедливость.
Корней развернулся, пошел прочь.
— У тебя двенадцать часов. Потом я не смогу тебе помочь.
— Подожди, — Глызин бросился за ним. — Подожди, Сычев, мы можем договориться. У меня есть деньги, связи, я могу...
Корней обернулся.
— Глызин, — сказал он тихо. — Я двадцать лет жил с мертвыми внутри. С женой, с сыном, с восемью парнями, которых убили из-за чьей-то жадности. Ты думаешь, твои деньги могут это исправить?
Глызин замер.
— Двенадцать часов, — повторил Корней. — Используй их.
Он ушел. Глызин остался стоять у мельницы, один, раздавленный, с обломками своего мира под ногами. Корней шел через лес, когда услышал выстрелы. Далеко, со стороны деревни, несколько очередей, потом тишина. Он побежал. Каменка горела. Не вся, только один дом. Дом Марфы. Корней влетел в деревню, задыхаясь от бега. Увидел Степана. Тот сидел на земле, прижимая к груди окровавленную руку. Лёня лежал за перевернутым трактором, целился куда-то из карабина.
— Что? — крикнул Корней.
— Они вернулись! — Лёня был бледен, губы дрожали. — Не все уехали. Пятеро остались в засаде. Марфа, она...
Корней не дослушал. Он вбежал в горящий дом. Огонь был повсюду. Жадный, ревущий, пожирающий сухое дерево. Дым забивал легкие. Корней закрыл лицо рукавом, пробирался сквозь пламя. Нашел ее в дальней комнате. Марфа лежала у окна, сжимая в руках маленькое тело. Ребенок Степана, младший, пятилетний Тимоша. Она закрыла его собой, когда бандиты начали стрелять. Пуля вошла ей в спину. Ребенок был жив, плакал, кашлял от дыма, но жив. Корней схватил их обоих, потащил к выходу. Балка рухнула позади него, искры взметнулись к потолку. Он вывалился наружу, упал на траву, прижимая к себе ребенка. Тимошу забрал Степан, здоровой рукой, со слезами на глазах. Корней вернулся к Марфе. Она еще дышала, еле-еле, с хрипом.
— Марфа! — он склонился над ней. — Держись, скорая едет.
Она открыла глаза. Улыбнулась. Слабо, но улыбнулась.
— Спас мальчонку, — прошептала она. — Молодец, волчара.
— Тихо, не говори.
— Корней. — Ее рука нашла его ладонь, сжалась с неожиданной силой. — Не... не становись тем, кем был. Ты лучше...
Она замолчала. Глаза закрылись, пульс остановился. Корней держал ее руку, холодеющую, невесомую, и смотрел, как догорает дом. Внутри него что-то сломалось, последняя стена, которую он строил двадцать лет. Он встал. Лёня подошел, остановился рядом.
— Те пятеро, они в лесу, засели в охотничьи избушки.
— Я знаю, — сказал Корней. Голос был чужим, пустым, мертвым.
— Корней Ефимыч, оставайся здесь, жди полицию.
— Нет. Оставайся.
Корней пошел в лес. В его руке нож с гравировкой «Сыч». Двадцать лет он держал слово. Больше не мог. Он нашел их через двадцать минут. Охотничья избушка стояла в распадке, укрытая ельником. Когда-то здесь останавливались егеря, теперь пятеро бандитов, засевших как крысы в норе. Корней подошел бесшумно, прислушался. Голоса изнутри нервные, срывающиеся.
— Глыба не отвечает. Валим отсюда, пока менты не приехали.
— Куда валить? На дорогах блокпосты.