В августе Парма — густая коми тайга — пахла так, что с непривычки могла закружиться голова: прелой хвоей, раскаленной на солнце смолой и медовым духом иван-чая. У деда Матвея голова не кружилась. За шестьдесят лет жизни в Лесогорской глуши он к этим запахам привык, впитал их кожей вместе с дымом от дымаря.
В омшанике стояли пузатые, налитые золотом трехлитровые банки. В этом году пчелы постарались на славу — лето выдалось жарким, и липа с малиной отдали весь свой нектар. Проблема была в другом: мёда было много, а людей вокруг — мало. Деревенька доживала свой век, до райцентра пятьдесят километров по убитой грунтовке, которую после дождей даже лесовозы брали с трудом.
Матвей сидел на крыльце, вертел в узловатых пальцах новенький смартфон — подарок городской дочки на юбилей — и тяжело вздыхал.
Вспомнился ему недавний гость. В середине лета занесло в их края молодого режиссера на пыльном кроссовере «Hyundai Tucson». Парень снимал кино про коми деревни, про людей, которых не встретишь на глянцевых проспектах. Он тогда выпил кружки три теплого парного молока, съел ломоть свежего хлеба с густым, тягучим мёдом и удивленно расширил глаза:
— Матвеич, да это же золото! Я такого на ваших ярмарках столичных отродясь не пробовал. Вам бы его в интернет, с руками оторвут!
— Куда его? — крякнул тогда старик. — В эту вашу паутину невидимую? Я там, сынок, как медведь в балетном классе.
Но парень оказался настырным. За полчаса он что-то понажимал в телефоне Матвея, зарегистрировал его в какой-то сети, показал, куда тыкать пальцем, и уехал дальше, искать свои истории, оставив за собой облако пыли и посеянную надежду.
И вот теперь пришло время действовать.
Матвей надел очки с толстыми стеклами. Протер экран чистой тряпицей. Вынес банку мёда на улицу, поставил на старый пень, чтобы на фоне были видны и ульи, и стена вековых елей.
— Ну, давай, шайтан-машина, — пробормотал он, прицеливаясь встроенной камерой.
Снимок получился с третьего раза. То палец в кадр влезал, то банка засвечивалась так, что казалась куском урана. Но в итоге солнце удачно легло на стекло, подсветив янтарь изнутри, и фотография вышла — хоть на выставку.
Теперь нужно было написать текст. Парень-режиссер говорил: «Главное, Матвеич, пишите как есть. Без рекламщины. Люди чувствуют, где пластик, а где душа».
Старик долго тыкал мозолистым указательным пальцем в мелкие буквы на экране. Получилось коротко и сердито:
«Мёд таёжный. От правильных пчёл из Коми. Ничем чужим не кормил, собирали с малины да иван-чая. Стоит долго, греет крепко. Дед Матвей».
Нажал кнопку «Опубликовать». И стал ждать.
Прошел день. Два. Телефон молчал, работая только по своему прямому назначению — дочка звонила узнать, как давление. Матвей уже собирался махнуть рукой на затею и готовить банки к долгому хранению в погребе, как вдруг из кармана штормовки раздалось короткое, незнакомое треньканье.
Он достал аппарат. На экране светилось оранжевое уведомление.
Какой-то «Сергей В.» из Сыктывкара писал: «Здравствуйте! А мёд правда ваш? В город почтой не отправите? Взял бы две баночки на пробу».
Руки у Матвея слегка задрожали. Не от старости — от волнения. Настоящий, живой человек там, за сотни километров лесов и болот, прочитал его слова!
«Правда мой, — старательно вывел Матвей, борясь с автозаменой, которая упорно хотела исправить 'мёд' на 'лёд'. — Отправлю. Почтальонка Нюра завтра на УАЗике в район поедет, с ней и передам».
Тот первый заказ дед Матвей упаковывал как хрусталь. Он обложил банки сухим пахучим сеном, обмотал старыми газетами и бережно уложил в картонную коробку, крепко перетянув шпагатом.
Через неделю Сергею пришла посылка. А еще через день Матвею на телефон посыпались сообщения. Оказалось, сыктывкарец дал попробовать мёд коллегам на работе, и «таежное золото от деда Матвея» произвело фурор.
К сентябрю старик стал самым частым клиентом местной выездной почты. Нюра, забирая очередную партию посылок в багажник своей «буханки», только качала головой:
— Ну ты даешь, Матвеич! Раньше всё на печи сидел, а теперь у тебя прям экспорт международный. Куда сегодня?
— В Питер, Нюрочка, — с гордостью отвечал старик. — И одну в Москву. Там тоже, видать, хорошего мёда не хватает.
Деньги за мёд приходили прямо на карточку. На них Матвей заказал новую медогонку — электрическую, чтобы руки поберечь, да хорошего дерева для новых рамок.
Осенним вечером, когда первые заморозки посеребрили траву, старик сидел в горнице у натопленной печи. На столе стоял горячий иван-чай. В телефоне мигали новые сообщения: люди благодарили за мёд, спрашивали, как здоровье пчёл, желали долгих лет.
Матвей улыбнулся в седые усы. Оказывается, этот интернет — не такая уж и глухая стена между поколениями. Если пустить в него немного настоящего света, запаха тайги и честного труда, он становится мостом. Мостом, по которому его маленькая затерянная деревня может дотянуться до самого края земли.
Он взял телефон, сфотографировал кружку с чаем на фоне горящего в печи огня и написал:
«Пчелы уснули до весны. Спасибо вам, добрые люди. А я пошел точить инструмент на новые ульи».