Глава 33
Сын не находил себе места, метался по комнате, то бросаясь к окну, то падая на диван, сжимая в руках телефон, который ему подарил отец. Его плечи вздрагивали от беззвучных рыданий, а глаза, красные и опухшие, снова и снова искали во мне ответ — тот самый, который я не знала, как дать.
— Мам, ну почему? Почему папа умер? — его голос срывался, дрожал, будто вот-вот сломается совсем. — Ему было плохо? А ты была рядом? А что же врачи? А он… он что-то сказал перед этим?
Я сидела на краю дивана, сжимая и разжимая пальцы, и чувствовала, как внутри всё сжимается от боли. Как объяснить тринадцатилетнему мальчику то, что и сама до конца не приняла? Как найти слова, которые не ранят ещё сильнее?
— Папе стало плохо с сердцем, — только и смогла выговорить я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Врачи делали всё, что могли, но… не успели.
Он замер на мгновение, будто пытаясь осмыслить сказанное, а потом снова разрыдался, уткнувшись лицом в телефон
Мне хотелось обнять его так крепко, чтобы боль хоть немного отступила, чтобы он почувствовал, что я рядом, что он не один. Но слова застревали в горле.
— Иногда сердце… оно слишком сильно устаёт, — я осторожно притянула его к себе, поглаживая по вздрагивающей спине. — И его уже нельзя вылечить.
— А если бы мы были рядом? Если бы я его обнял? Может, ему бы стало легче? От этих слов у меня перехватило дыхание. Он винил себя — в своей детской непосредственности, в искренней вере, что любовь может спасти всё на свете.
— Нет, родной, — я прижала его к себе ещё крепче. — Ты тут ни при чём. Папа очень тебя любил. И он бы никогда не захотел, чтобы ты грустил так сильно.
Мы сидели так долго — он, всё ещё всхлипывающий, и я, молча гладящая его по волосам. За окном медленно темнело, тени удлинялись, а в комнате становилось всё тише. Только изредка слышались его прерывистые вздохи да шелест листвы за окном.
Потом он поднял голову, вытер слёзы рукавом и тихо спросил:
— А он нас видит сейчас? Где он сейчас?
Я на мгновение задумалась. Говорить о смерти прямо казалось слишком жестоким. Но и обманывать не хотелось.
— Думаю, он где-то рядом, — осторожно сказала я. — Может, в ветре, который качает деревья. Или в солнечном луче, который попадает к нам в окно по утрам. Он всё видит и всё знает. И всегда будет любить тебя.
Сын помолчал, потом кивнул, будто принимая это объяснение. Впервые за весь день в его глазах мелькнуло что-то, похожее на успокоение.- Тогда я буду говорить с ним, — шёпотом произнёс он. — Каждый день. Чтобы он знал, как я его люблю. Ты знаешь, мам, я буду врачом, который лечит сердца людей
– Это врач-кардиолог.
– Да, я буду делать сложные операции и спасать людей, таких как мой папа.
Я поцеловала его в макушку и крепче обняла. Возможно, это был порыв ребёнка, его ответ на горе, которое свалилось на него. Но сейчас он помог ему хоть немного отвлечься и перестать плакать.
Пойти в траурный зал, я побоялась: всё-таки его родители меня видели, а разжигать скандал в такой момент мне совсем не хотелось. В груди теснилось что-то тяжёлое — смесь вины и горечи, будто я по умолчанию становилась нежеланной гостьей там, где каждый взгляд мог превратиться в упрёк.
Поэтому мы с сыном поехали прямо на кладбище. Нашли место подальше от основных дорожек, сели на старую деревянную скамейку под раскидистой ивой. Ветви шелестели над головой, словно пытались что-то шепнуть утешительное. Сын молча прижался ко мне, сжимая в руках маленький букет хризантем — он сам выбрал их вчера, долго стоял перед витриной цветочного магазина, хмуря брови.
Мы ждали. Наблюдали издалека, как собирается народ, как медленно движется процессия, как люди склоняют головы, переговариваются тихими голосами. Я ловила обрывки фраз, доносившихся порывами ветра, но не стремилась приблизиться. Было важно просто быть здесь — пусть и на расстоянии. Видела Соню, которую держали под руки родители, и как она плакала. Видела момент, когда она рванула к гробу, я аж, вскочила с места, но её мама быстро подбежала к ней. Видела, как она наклонилась к нему и долго что-то ему говорила. Я уверена, что он её слышал.
Когда всё закончилось и люди начали расходиться, кладбище словно выдохнуло: стало тише, просторнее, будто освободилось от напряжения. Мы дождались, пока около могилы никого не осталось, и только тогда подошли.
Сын первым шагнул к холмику свежей земли, положил цветы у подножия памятника. Я встала рядом, чувствуя, как комок подступает к горлу. Я поправила букет, разгладила складки на ленте, и ещё долго смотрела на его фотографию, он там улыбался. Где-то вдалеке каркнула ворона, и этот резкий звук будто вернул меня в реальность. Пора было идти.
— Пойдём, — тихо сказала я сыну, беря его за руку. — Он бы не хотел, чтобы мы грустили слишком долго.
Мальчик кивнул, последний раз посмотрел на могилу, а потом повернулся ко мне. В его глазах читалась недетская мудрость — будто он тоже понял что-то важное в этот день. Мы пошли прочь, оставляя за спиной тишину кладбища и воспоминания, которые теперь стали чуть легче, чуть светлее.
Мы отмечали с сыном девять дней и сорок. Я делала обед — тот самый, который когда-то готовился на троих: борщ со сметаной, запечённая курица с картошкой, салат «Цезарь», а на десерт — его любимые эклеры. Всё как раньше. Почти.
Стол накрыла на кухне — там, где мы всегда собирались по вечерам. Расставила тарелки, разложила приборы, лицо у сына было грустным.
Вечером я достала альбом с фотографиями. Листали страницы медленно, задерживаясь на каждом снимке. Вот мы на море — Борис в полосатой футболке держит сына на плечах, а тот хохочет, размахивая надувным кругом. Вот они вдвоём строят замок из песка — серьёзный папа и сосредоточенный малыш с маленькой лопаткой. А вот кадр, где Борис учит сына плавать: он поддерживает его под живот, а тот отчаянно бьёт ногами по воде, брызги летят во все стороны.
— Помнишь, как ты тогда испугался и вцепился в него так, что чуть не утопил? — улыбнулась я, показывая на фото.
Сын засмеялся:
— Да, а он потом сказал: «Ну, боец, зато теперь ты точно знаешь, что я тебя не отпущу».
Мы оба рассмеялись, но смех получился коротким, оборвался на полувздохе. В комнате повисла тишина, нарушаемая только тиканьем часов и бульканьем борща на плите.
Я перевернула страницу — и вот он, наш последний отпуск. Борис в солнечных очках делает смешное лицо, высовывает язык, а сын пытается его передразнить. Оба хохочут, Я тогда ещё сказала: – Вы как два друга, а Борис обнял нас обоих и прошептал: — Так и должно быть.
— Мам, — тихо позвал сын, — а он ведь правда был самый лучший, да?
Я сглотнула комок в горле, провела пальцем по фотографии.
— Самый лучший, — повторила я шёпотом. — И он бы хотел, чтобы мы не грустили слишком долго. Чтобы помнили, но жили дальше.
Сын кивнул, придвинулся ближе и положил голову мне на плечо. Мы ещё долго сидели так, листая альбом, вспоминая, улыбаясь сквозь слёзы. Вспоминались и другие случаи: как Борис учил сына завязывать шнурки, как они вместе чинили велосипед.
Когда мы, наконец, сели за стол, сын вдруг сказал:
— Давай будем отмечать не только девять дней и сорок, но и каждый год как день его памяти. Будем готовить его любимые блюда, смотреть наши фото и рассказывать друг другу, что хорошего случилось за этот год. Чтобы он знал, что мы в порядке.
Я кивнула, с трудом сдерживая слёзы.
— Да, — сказала я. — Так и будем делать.
И в этот момент мне показалось, что где-то рядом он улыбнулся. А на следующий день после сорокового дня мне позвонил мужчина и представился Игорем Владимировичем
– Я друг Бориса, мы вместе учились в институте, зайдите завтра ко мне, я в банке работаю, надо поговорить.
– Хорошо, адрес назовите – записав улицу и номер дома, мы попрощались.