Я открыла дверь и услышала, как он швыряет портфель в угол. Тяжёлые шаги по коридору, хлопок дверцы холодильника. Потом — голос:
— Где мой ужин?!
Не вопрос. Требование. Как будто я — персонал в его личном ресторане.
Я стояла у окна с телефоном в руках. Только что закрыла банковское приложение. Выписка за последний месяц ещё светилась на экране.
— Ты что, оглохла? — Он уже в дверях кухни, красный, взъерошенный. — Я с утра ничего не ел!
Я молча развернула экран к нему.
Он прищурился, шагнул ближе. Взял телефон. Его лицо менялось по мере того, как он пролистывал вниз. Сначала недоумение. Потом что-то вроде испуга. Потом он медленно опустился на стул.
— Это... — начал он. — Откуда...
— Это моя карта, — сказала я. — Та самая, с которой последние три года уходят деньги на всё. На продукты. На коммунальные. На твои рубашки в химчистку. На бензин. На подарки твоей матери. На лекарства твоему отцу.
Он молчал, глядя в экран.
— Восемьдесят две тысячи за месяц, — продолжила я. — Моих денег. Потому что твоя зарплата, как ты объяснял, «уходит на важные вещи».
Я помнила тот разговор. Год назад, когда я робко спросила, почему он не скидывается на продукты. Он тогда посмотрел на меня с таким удивлением, будто я предложила ему что-то непристойное.
— У меня кредит на машину, — сказал он тогда. — И я коплю на новый компьютер. Ты же зарабатываешь нормально.
Я зарабатывала. Удалённая работа, дизайн, хорошие заказы. Но я не понимала, почему это значит, что весь быт должен лежать на мне.
А потом как-то само собой вышло, что я плачу за всё. И готовлю. И убираю. И стираю. Он же «устаёт на работе».
— Прокрути ниже, — попросила я.
Он пролистал. Там шла графа за графой: «Перекрёсток», «Пятёрочка», «Аптека», «ЖКХ», «Интернет», «Детский мир» — это племяннику подарок на день рождения, «Спортмастер» — ему кроссовки, потому что старые «совсем никуда».
— Я не знал, что так много... — пробормотал он.
— Конечно, не знал. Ты никогда не спрашивал.
Он поднял на меня глаза. В них было что-то растерянное, почти детское.
— Лен, ну я думал...
— Что я на это согласна? — перебила я. — Что мне это в кайф?
Тишина. За окном прокричала ворона. Где-то внизу хлопнула дверь подъезда.
— А ужин, — сказала я тихо, — я не готовила. Потому что сегодня я работала десять часов. Сдавала проект. А потом сидела и считала, сколько я вложила в этот дом за последний год. Миллион сто тысяч. Это если не считать ремонт в ванной, который ты называл «нашим общим делом», но оплатила я.
Он молчал. Телефон всё ещё в его руках.
— А ты? — спросила я. — Куда уходит твоя зарплата?
Он дёрнул плечом.
— Ну... машина. И я коплю. На будущее.
— На какое будущее, Дим? Наше? Или своё?
Он не ответил. И в этом молчании был ответ.
Я села напротив.
— Я не хочу быть твоей мамой, — сказала я. — Не хочу кормить, обстирывать и содержать взрослого мужика, который орёт на меня, потому что не нашёл на столе тарелку с котлетами.
— Я не орал, — пробормотал он.
— Орал.
Он сжал губы. Потом вдруг положил телефон на стол и провёл ладонями по лицу.
— Прости, — сказал он глухо. — Я правда не думал... не понимал. Мне казалось, что так нормально.
— Почему?
Он помолчал. Потом ответил, не глядя на меня:
— Потому что у нас дома так было. Отец работал, мать всё делала. И она никогда не жаловалась.
Я подумала о его матери. О том, как она всю жизнь вкалывала на двух работах, а потом ещё дома готовила, убирала, штопала. А его отец сидел перед телевизором и покрикивал: «Люся, чай!»
— Твоя мама жаловалась, — сказала я. — Просто не тебе. Ты помнишь, как она плакала на кухне, когда думала, что никто не видит?
Он вздрогнул.
— Я не хочу быть твоей Люсей, — добавила я. — И я не буду.
— Что ты хочешь? — спросил он тихо.
— Чтобы ты начал жить со мной, а не рядом. Чтобы ты открыл общий счёт и переводил туда половину своей зарплаты. Чтобы ты готовил ужин хотя бы три раза в неделю. Чтобы ты не орал на меня, когда устал. Чтобы я перестала чувствовать себя прислугой в собственном доме.
Он кивнул. Медленно, но кивнул.
— Хорошо, — сказал он. — Я попробую.
— Не «попробуешь». Или сделаешь, или я съеду.
Он поднял на меня глаза — испуганно, недоверчиво.
— Ты серьёзно?
— Абсолютно.
Мы сидели друг напротив друга. Он всё ещё держался за край стола, будто боялся, что я сейчас встану и уйду. А я смотрела на него и думала: а вдруг он правда не понимал? Вдруг он просто жил на автопилоте, как жил его отец, и никогда не задумывался, что можно иначе?
— Я закажу пиццу, — сказал он наконец. — Сейчас. И завтра я приготовлю ужин. Честно.
Я усмехнулась.
— Ты умеешь готовить?
— Научусь, — он попытался улыбнуться, но вышло кривовато. — Ютуб же есть.
Я встала, налила себе воды. Руки дрожали — от злости, от страха, от облегчения. Не знаю.
— Ещё одно, — сказала я, не оборачиваясь. — Если ты хоть раз ещё заоришь на меня из-за ужина или чего-то подобного — я ухожу. Без разговоров. Без второго шанса. Понял?
— Понял.
Я обернулась. Он сидел ссутулившись, и в нём не осталось ничего от того самоуверенного человека, который полчаса назад влетел в квартиру с претензией.
— Мне правда жаль, — сказал он. — Лен, я идиот.
— Да, — согласилась я. — Но поправимый. Надеюсь.
Он заказал пиццу. Мы ели молча, и это молчание было странным — не злым, не обиженным. Просто пустым. Как будто между нами образовалась трещина, и теперь непонятно, зарастёт она или расползётся дальше.
Через два дня он действительно приготовил ужин. Макароны с сосисками — по-студенчески, но честно. А ещё через неделю перевёл на общий счёт половину зарплаты.
Я не знаю, что будет дальше. Не знаю, научится ли он видеть меня, а не только свои потребности. Не знаю, хватит ли мне терпения ждать.
Но я знаю одно: я больше не буду молчать.