Я проснулась от боли. Острой, режущей — там, где три дня назад хирург делал разрез. Попыталась повернуться на бок, но тело не слушалось. Простыня под спиной стала влажной от пота.
Часы на тумбочке показывали три ночи.
Дмитрий спал рядом, отвернувшись к стене. Я попробовала позвать его, но голос получился хриплым, едва слышным. Он не пошевелился.
Нужна была вода. Таблетка. Что угодно.
Я медленно спустила ноги с кровати. Пол показался холодным и далёким. Встала, держась за спинку кровати, и тут же комната поплыла перед глазами. Пришлось сесть обратно, ждать, пока головокружение отпустит.
Из кухни донёсся приглушённый голос. Женский.
Это была она. Алина. «Сиделка», которую привела свекровь Тамара Петровна позавчера, через день после моей выписки из больницы.
— Она тебе поможет после операции, — сказала свекровь, стоя в прихожей рядом с высокой девушкой лет двадцати пяти. — Алиночка — медсестра, опытная. У неё золотые руки.
Алина улыбнулась. Белые ровные зубы, длинные волосы, собранные в хвост, узкие джинсы и облегающая кофточка. Не похоже на медсестру. Похоже на модель из инстаграма.
— Здравствуйте, Катя, — сказала она мягко. — Не волнуйтесь, я вам помогу со всем.
Я посмотрела на Дмитрия. Он стоял в дверях гостиной, скрестив руки на груди, и молчал. Лицо непроницаемое.
— Мам, мы справимся сами, — сказала я. — Мне уже лучше.
— Справитесь? — Тамара Петровна подняла бровь. — Ты ходить толком не можешь, а Дима на работе целыми днями. Алиночка поживёт у вас недельку, поможет. Мы же с ней договорились.
— Мы? — переспросила я.
— С Димой, — спокойно ответила свекровь. — Он сам попросил найти кого-то. Правда, сынок?
Дмитрий кивнул. Даже не посмотрел на меня.
Алина осталась.
Первый день прошёл тихо. Она принесла мне завтрак в постель — овсянку с мёдом, чай с лимоном. Аккуратно, красиво. Потом предложила помочь дойти до ванной, но я отказалась. Справлюсь сама.
Днём она сидела на кухне, что-то готовила. Запах жареного лука и чеснока разносился по квартире. Дмитрий пришёл с работы раньше обычного, сел за стол, Алина поставила перед ним тарелку с котлетами.
— Спасибо, — сказал он. — Давно такого не ел.
Она улыбнулась.
Я лежала в спальне и слушала, как они разговаривают. О погоде. О работе. О том, какой хороший рецепт котлет достался Алине от бабушки.
Мне никто котлеты не принёс.
Вечером второго дня я встала, чтобы налить себе воды. Дошла до кухни, держась за стены. Алина мыла посуду, Дмитрий сидел за столом с телефоном.
— Вот, встала наконец, — сказала свекровь, которая зашла «проведать». — Алиночка, дорогая, помоги Кате дойти обратно.
— Я сама дойду, — ответила я.
— Не упрямься, — Тамара Петровна посмотрела на меня с лёгким раздражением. — Тебе же больно.
— Я справлюсь.
Дмитрий так и не поднял глаз от экрана.
А теперь, в три ночи, я сидела на краю кровати и слушала, как на кухне тихо разговаривают два голоса. Женский — Алины. И мужской.
Дмитрия.
Боль в животе отступила на второй план. Я встала, взялась за стену и медленно пошла по коридору. Дверь в спальню была приоткрыта, я выглянула — кровать пустая. Одеяло скомкано, подушка холодная.
Шаги мои были беззвучными. Босые ноги по паркету. В конце коридора — полоска света из-под кухонной двери.
Я остановилась у самого порога, прислушалась.
— ...не думал, что будет так сложно, — говорил Дмитрий. Голос усталый, тихий. — Она постоянно всем недовольна. До операции — одно, после — ещё хуже.
— Это нормально, — ответила Алина. — Люди после операции бывают раздражительными. Ты не принимай близко к сердцу.
— Легко сказать.
Пауза. Звук льющейся воды. Кто-то из них наливал чай.
— Знаешь, мне иногда кажется, что я ошибся, — продолжил Дмитрий. — Женился слишком быстро. Не успел понять, кто она на самом деле.
Я прислонилась к стене. Дыхание стало частым, но я заставила себя не шевелиться, не издавать ни звука.
— Не говори так, — мягко сказала Алина. — У вас же было хорошо. Твоя мама рассказывала.
— Мама много чего рассказывает, — усмехнулся Дмитрий. — Она с самого начала была против Кати. Говорила, что та мне не пара. Что я заслуживаю лучшего.
— А ты как считаешь?
Тишина. Долгая. Я сжала кулаки так сильно, что ногти впились в ладони.
— Не знаю, — наконец ответил он. — Раньше казалось, что люблю. А сейчас... Просто устал. От её претензий, от того, что она вечно чем-то недовольна. Даже то, что мама тебя привела — она и это восприняла в штыки.
— Может, ей просто страшно? — предположила Алина. — Операция, боль, беспомощность. Женщины это тяжело переживают.
— Может быть, — безразлично ответил Дмитрий. — Но жить с человеком, который постоянно недоволен, — это невыносимо.
Я отступила на шаг назад. Пол под ногой тихо скрипнул.
Разговор на кухне оборвался.
— Ты слышала? — спросила Алина.
— Нет, показалось, — ответил Дмитрий.
Я развернулась и быстро, насколько позволяло тело, пошла обратно в спальню. Боль в животе вспыхнула с новой силой, но я не остановилась. Добралась до кровати, легла, натянула одеяло до подбородка.
Через минуту в коридоре послышались шаги. Дверь тихо открылась. Я закрыла глаза, притворилась спящей.
Дмитрий постоял на пороге, потом вернулся в постель. Лёг на своей половине, отвернулся.
Я лежала с открытыми глазами до самого утра.
Утром я проснулась от запаха кофе. Точнее, от того, что его не было.
Обычно Дмитрий варил кофе в семь утра, и аромат будил меня раньше будильника. Но сейчас в квартире пахло чем-то другим — блинами, кажется. И смехом.
Я повернула голову. Его половина кровати была пустой и холодной — значит, встал давно.
Боль в животе стала чуть тише, но всё ещё напоминала о себе при каждом движении. Я медленно села, спустила ноги на пол. Швы тянули, но терпимо. Встала, придерживаясь за тумбочку, и пошла в ванную.
В зеркале — бледное лицо, синяки под глазами, растрёпанные волосы. Я провела рукой по лицу, умылась холодной водой. Вода обожгла, но я заставила себя не отстраниться.
Из кухни доносился голос Алины:
— Переверни, а то подгорит.
— Я знаю, как переворачивать блины, — смеясь, ответил Дмитрий.
Я замерла с полотенцем в руках.
Он никогда не готовил блины. Даже в те первые месяцы, когда мы только съехались и он пытался произвести впечатление. Говорил, что не умеет. А теперь стоит на кухне с Алиной и переворачивает блины.
Я повесила полотенце на крючок и вышла в коридор.
На кухне они стояли у плиты вдвоём. Алина — в лёгком домашнем платье, волосы собраны в небрежный пучок. Дмитрий — в футболке и джинсах, со сковородкой в руке. Она что-то говорила, он кивал, улыбался.
Они выглядели как пара.
— Доброе утро, — сказала я с порога.
Дмитрий вздрогнул, обернулся. Улыбка исчезла.
— Катя. Ты встала.
— Встала, — я прошла к столу, медленно опустилась на стул. — Что-то случилось? Почему ты готовишь?
— Алина научила, — он поставил сковородку обратно на плиту. — Думал, тебе приятно будет. Свежие блины.
— Приятно, — я посмотрела на Алину. Она стояла у мойки, мыла клубнику. Не смотрела в мою сторону. — Спасибо.
Тишина повисла тяжёлая, неловкая.
— Я сварю тебе чай, — сказала Алина. — Или кофе?
— Воды, — ответила я. — Просто воды.
Она налила стакан, поставила передо мной. Пальцы её были тонкие, ухоженные. На безымянном — маленькое серебряное кольцо.
— Как ты себя чувствуешь? — спросил Дмитрий, садясь напротив.
— Нормально.
— Боль прошла?
— Нет.
Он кивнул, отвёл взгляд. На столе перед ним стояла тарелка с блинами, политыми мёдом. Он взял вилку, отрезал кусок, но в рот не понёс.
— Мама звонила, — сказал он наконец. — Спрашивала, как ты.
— Что ты ответил?
— Что всё хорошо.
— Врать научился, — я отпила воды. — Молодец.
Алина повернулась от плиты, посмотрела на нас. В глазах её мелькнуло что-то — сочувствие? Или жалость?
— Катя, я понимаю, тебе тяжело, — начала она мягко. — Но Дмитрий правда старается. Он просто не знает, как помочь.
— Не надо за меня говорить, — резко оборвал её Дмитрий.
Она замолчала, отвернулась.
Я допила воду, поставила стакан на стол. Встала, держась за спинку стула.
— Я пойду полежу.
— Катя, — Дмитрий потянулся ко мне, но я отстранилась.
— Не надо.
Я пошла обратно в спальню. Дверь за собой не закрыла — не было сил. Легла на кровать, натянула одеяло.
За стеной на кухне снова заговорили. Тихо, но я слышала.
— Она просто устала, — говорила Алина.
— Она всегда устала, — ответил Дмитрий. — Всегда чем-то недовольна.
— Дай ей время.
— Времени было достаточно.
Я закрыла глаза. Слёзы не шли — наверное, кончились за ночь.
В обед пришла Тамара Петровна. Я услышала её голос в прихожей — звонкий, уверенный.
— Дмитрий, сынок, как дела? Алиночка, милая, ты как?
Я лежала в спальне и не собиралась выходить. Но через пять минут дверь открылась, и свекровь вошла без стука.
— Катенька, — она присела на край кровати. — Как ты?
— Хорошо, — я не открывала глаз.
— Врёшь, — она погладила меня по руке. — Вижу же, что плохо. Но ничего, скоро поправишься. Алина молодец, правда? Такая заботливая девочка.
Я открыла глаза, посмотрела на неё.
— Зачем вы её привели?
Тамара Петровна моргнула, удивлённо подняла брови.
— Как зачем? Тебе же нужна помощь.
— Мне нужен муж. А не посторонняя женщина в моём доме.
— Алина не посторонняя, — свекровь нахмурилась. — Она дочь моей подруги. Хороший человек. И потом, Дмитрий работает, он не может сидеть с тобой целыми днями.
— Он вообще со мной не сидит.
— Потому что ты его отталкиваешь, — Тамара Петровна встала, расправила юбку. — Вечно недовольная. Вечно с претензиями. Он устал, Катя. Мужчины такое не выносят.
Я села, превозмогая боль.
— Что вы хотите этим сказать?
— Ничего особенного, — она пожала плечами. — Просто совет. Будь мудрее. Не отталкивай его. А то мало ли что...
Она не договорила, но я всё поняла.
— Вы хотите, чтобы он ушёл ко мне? — спросила я прямо.
— Я хочу, чтобы мой сын был счастлив, — ответила Тамара Петровна. — А с тобой он не счастлив. Это видно.
Она вышла, закрыла дверь.
Я сидела на кровати и смотрела в стену. Руки дрожали. Внутри всё сжалось в тугой комок — злость, обида, страх.
Вечером я вышла на кухню. Алина готовила ужин — что-то с курицей и овощами. Пахло вкусно. Дмитрий сидел за столом с ноутбуком.
— Можно поговорить? — спросила я.
Он поднял глаза, кивнул. Алина сразу же вытерла руки полотенцем.
— Я выйду, — сказала она.
— Не надо, — остановила её я. — Оставайтесь. Это касается всех нас.
Алина замерла, неуверенно посмотрела на Дмитрия. Он закрыл ноутбук.
— О чём ты хочешь поговорить? — спросил он.
— О том, что происходит, — я села напротив. — О том, что я слышала ночью.
Лицо его побледнело.
— Что ты слышала?
— Всё, — я посмотрела ему в глаза. — Как ты жалуешься на меня. Как говоришь, что ошибся. Что устал. Что мама была права.
Он молчал. Алина стояла у плиты, не двигаясь.
— Скажи прямо, — продолжила я. — Ты хочешь, чтобы я ушла?
— Катя...
— Да или нет?
Он провёл рукой по лицу. Долго молчал. Потом посмотрел на меня — и в глазах его я увидела ответ раньше, чем он произнёс его вслух.
— Я не знаю, — сказал он тихо. — Честно. Не знаю.
Алина всхлипнула, зажала рот ладонью.
А я просто кивнула. Встала. Пошла обратно в спальню.
И только когда закрыла дверь, поняла: мне больше не больно. Ни в животе, ни в груди.
Просто пусто.
Утром я проснулась от тишины. Странной, непривычной тишины — никаких шагов, никаких голосов на кухне, никакого звона посуды.
Я встала, накинула халат. Шов тянул меньше, чем вчера. Вышла в коридор — пусто. На кухне — тоже. Чайник холодный, на столе записка.
«Уехала к маме. Простите. Алина».
Я смяла бумажку, бросила в мусорное ведро. Села за стол. Посмотрела на часы — половина девятого. Дмитрий уже на работе.
Телефон лежал рядом с чайником. Я взяла его, открыла переписку с мужем. Последнее сообщение — моё, двухдневной давности: «Купи молока». Он не ответил.
Я набрала: «Алина уехала».
Отправила. Поставила чайник. Достала кружку — мою, с синими цветами, которую Дмитрий подарил на первую годовщину. Тогда мы ещё смеялись над мелочами. Тогда он целовал меня в макушку просто так, проходя мимо.
Телефон завибрировал.
«Знаю. Она написала мне ночью».
Я уставилась в экран. Ночью. Значит, они переписывались. Значит, он знал, что она уедет, и ничего мне не сказал.
«Почему ты мне не написал?»
«Думал, утром поговорим».
Я выключила чайник, так и не налив воду. Прошла в гостиную, села на диван. Тот самый, на котором мы с Дмитрием выбирали имена для будущих детей. Тот, на котором я плакала, когда узнала, что беременность сорвалась. Тот, на котором он обнимал меня и говорил: «Всё будет хорошо, я обещаю».
Обещания имеют срок годности. Я это поняла только сейчас.
Телефон снова завибрировал.
«Мама звонила. Сказала, что ты вчера была груба с ней».
Я усмехнулась. Конечно. Конечно, Тамара Петровна уже всё пересказала. Конечно, я виновата. Я всегда виновата.
«Я сказала правду. Ей это не понравилось».
«Катя, она хотела помочь».
«Она хотела, чтобы ты ушёл от меня».
Долгая пауза. Три точки появились, исчезли, появились снова.
«Не надо так».
«Тогда скажи, что это неправда».
Точки исчезли. Больше не появлялись.
Я положила телефон экраном вниз. Встала. Прошла в спальню, открыла шкаф. Вещи Дмитрия висели справа — рубашки, пиджаки, джинсы. Слева — мои платья, которые я не надевала уже год. Может, больше.
Я достала одно — серое, простое, но красивое. То, в котором мы ходили в театр на его день рождения. Он тогда сказал, что я выглядю потрясающе. Я поверила.
Надела платье. Оно сидело свободнее, чем раньше — я похудела после операции. Посмотрелась в зеркало. Бледное лицо, тёмные круги под глазами, растрёпанные волосы. Я провела рукой по щеке, попыталась улыбнуться. Не получилось.
Телефон зазвонил. Дмитрий.
Я взяла трубку.
— Алло.
— Катя, — голос его звучал устало. — Нам надо поговорить.
— Хорошо, — я села на край кровати. — Говори.
— Не по телефону. Вечером. Я приеду пораньше.
— Дима, — я закрыла глаза. — Ты хочешь, чтобы я ушла?
Тишина. Долгая, тягучая, невыносимая.
— Я хочу, чтобы мы оба были счастливы, — сказал он наконец.
— Это не ответ.
— Это единственный ответ, который у меня есть сейчас.
Я повесила трубку. Не попрощалась. Не сказала «до вечера». Просто положила телефон на кровать и вышла из комнаты.
На кухне я заварила чай, достала печенье, которое купил Дмитрий на прошлой неделе. Овсяное, с изюмом — моё любимое. Он помнил. Или просто привычка.
Я съела одно печенье, запила чаем. Потом ещё одно. Села у окна, смотрела на двор — детская площадка, качели, песочница. Молодая мама качала коляску, разговаривая по телефону. Смеялась.
Я представила себя на её месте. С коляской, с ребёнком, с Дмитрием рядом. Представила, как мы гуляем вечером втроём, как он несёт сумку с продуктами, как я показываю малышу птиц на дереве.
Картинка не складывалась. Вместо Дмитрия в ней появлялась пустота.
Вечером он пришёл в семь. Я сидела на кухне, пила уже третью чашку чая. Он вошёл, повесил куртку, прошёл на кухню. Сел напротив.
— Как ты себя чувствуешь? — спросил он.
— Нормально.
— Шов болит?
— Уже нет.
Он кивнул. Посмотрел в окно, потом на меня.
— Мама сказала, что ты обвинила её в манипуляциях.
— Потому что это правда.
— Катя, она просто хотела...
— Чтобы ты был счастлив, — перебила я. — Я знаю. Она мне это сказала. И ещё сказала, что со мной ты не счастлив.
Он молчал.
— Это правда? — спросила я.
Он провёл рукой по лицу, вздохнул.
— Я не знаю, — сказал тихо. — Последние месяцы... Я просто устал, Катя. От всего. От твоей грусти, от молчания, от того, что ты смотришь на меня, как на чужого.
— Я смотрю на тебя так, потому что ты стал чужим, — ответила я. — Ты перестал со мной разговаривать. Перестал обнимать. Перестал быть рядом, даже когда ты дома.
— Ты сама отталкивала меня.
— Потому что ты сначала отстранился.
Мы смотрели друг на друга. Два человека, которые когда-то знали всё друг о друге. Теперь — незнакомцы за одним столом.
— Что нам делать? — спросил он.
— Не знаю, — я пожала плечами. — Честно. Не знаю.
Он встал, подошёл к окну. Постоял, глядя в темноту.
— Может, нам нужна пауза, — сказал он, не оборачиваясь. — Время подумать.
— Пауза, — повторила я. — Ты хочешь съехать?
— Может быть.
Я кивнула, хотя он не видел.
— Хорошо, — сказала я. — Только давай честно. Если ты хочешь уйти — уходи. Не надо пауз, не надо отговорок. Просто скажи: я ухожу.
Он обернулся. Посмотрел на меня долго, изучающе.
— Я не хочу уходить, — сказал он медленно. — Но и оставаться так, как сейчас, я тоже не могу.
— Тогда что ты хочешь?
— Чтобы ты снова была той, которую я полюбил.
Я встала. Подошла к нему. Посмотрела в глаза.
— Та девушка исчезла, когда ты перестал в неё верить, — сказала я. — Когда ты стал слушать маму больше, чем меня. Когда ты привёл в наш дом чужую женщину и не спросил, как я к этому отношусь.
Он отвёл взгляд.
— Алина просто помогала.
— Алина влюблена в тебя, — сказала я спокойно. — И твоя мама это знала. И ты, наверное, тоже.
Он не ответил.
Я вернулась к столу, допила остывший чай.
— Забирай вещи, — сказала я. — Не сегодня, но скоро. Я не хочу паузы. Я хочу решение.
— Катя...
— Я устала, Дима, — перебила я. — Я устала быть неправой. Устала оправдываться. Устала чувствовать себя лишней в собственном доме.
Он стоял у окна, и в его глазах я увидела растерянность. Он не ожидал, что я скажу это первой.
— Подумай до выходных, — добавила я. — И реши. Или мы начинаем заново, но по-настоящему. Без мамы, без Алины, без прошлого. Или расходимся.
Он кивнул молча.
В эту ночь мы спали в разных комнатах. Я лежала в темноте и слушала тишину. Никаких шагов на кухне. Никаких шёпотов. Только моё дыхание и стук сердца.
Утром Дмитрий ушёл рано. Оставил записку: «Подумаю».
Я скомкала её и выбросила. Села у окна с чаем. Посмотрела на качели во дворе.
Впервые за долгое время я не чувствовала боли. Ни в животе, ни в груди.
Просто спокойствие. Холодное, ясное, честное.