Я замерла у двери спальни, прижав к груди корзину с бельём. Голос мужа — тихий, какой-то надломленный — просачивался сквозь неплотно прикрытую дверь.
— Да, люблю тебя. Очень люблю.
Пауза. Тишина. Потом снова:
— Прости меня.
Сердце ухнуло куда-то вниз. Пальцы сами разжались, корзина глухо стукнулась об пол. Я толкнула дверь.
Андрей сидел на краю кровати, телефон в руке, плечи трясло. Слёзы текли по лицу — беззвучно, страшно. Я не видела его плачущим никогда. Даже когда хоронили его отца, он стоял сухой, каменный.
— Андрей?
Он вздрогнул, поднял на меня глаза — красные, мокрые, и вдруг я увидела в них такой ужас, что сама испугалась.
— Лена, я...
Голос сорвался. Он вытер лицо ладонью, судорожно вдохнул.
— С кем ты говорил?
Вопрос прозвучал ровнее, чем я ожидала. Внутри всё дрожало, но снаружи — ледяное спокойствие. Я даже удивилась себе.
Он молчал. Смотрел на телефон в своей руке, будто видел его впервые.
— Андрей. С кем?
— С мамой, — выдохнул он наконец. — Я говорил с мамой.
Я опустилась на стул у окна. Ноги подкосились.
Его мать умерла восемь лет назад. Я знала это точно, потому что мы поженились через полгода после её смерти. Она не успела нас благословить — хотя Андрей всегда говорил, что она была бы рада.
— Что ты несёшь?
Он покачал головой, снова провёл рукой по лицу.
— Я не сошёл с ума, если ты об этом. Просто... — Он замолчал, сжал телефон так, что побелели костяшки пальцев. — Просто я не успел сказать ей это, когда она была жива. Что люблю. Что прошу прощения за всё.
Я молчала. Не знала, что сказать.
— Она умирала в реанимации, — продолжил он тихо. — Меня не пустили. Я стоял в коридоре, когда она уходила. Один. А последний раз, когда мы виделись, я нагрубил ей. Из-за какой-то ерунды, даже не помню из-за чего. Она хотела, чтобы я помог с дачей, а я был занят. Сказал, что не могу. Она обиделась. А через неделю — инсульт.
Он замолчал. За окном шумел дождь — монотонно, успокаивающе. Я слушала этот шум и не знала, что чувствую. Облегчение? Жалость? Боль?
— Я думала... — начала я и осеклась.
— Что я с любовницей разговариваю? — Он усмехнулся горько. — Да. Наверное, это было бы проще.
Я встала, подошла к нему, села рядом на кровать. Наши плечи соприкоснулись. Он был тёплый, живой, родной. И такой одинокий в своей боли.
— Почему ты мне не рассказывал?
— О чём? О том, что я трус? Что не смог попросить прощения, пока было время?
— О том, что тебе больно.
Он молчал. Дождь шумел всё сильнее, капли барабанили по подоконнику.
— Я думал, что справлюсь, — сказал он наконец. — Думал, что время лечит. Но оно не лечит, Лен. Оно просто прячет всё глубже, а потом в один момент — бах, и ты снова там, в том коридоре. Стоишь и не можешь войти.
Я взяла его руку. Он сжал мою ладонь так крепко, что стало больно, но я не отняла руку.
— Ты иногда звонишь ей? — спросила я тихо.
Он кивнул.
— На её старый номер. Он уже давно не работает, там автоответчик. Но я всё равно набираю. Говорю то, что не успел сказать тогда. Глупо, да?
— Нет. Не глупо.
Мы сидели молча. Я думала о том, как мало знаю этого человека, с которым живу столько лет. Как много в нём запертых комнат, куда он меня не пускал. Думала о его матери — я видела её только на фотографиях. Строгая женщина с прямой спиной и холодными глазами. Андрей всегда говорил, что она была требовательной. Что любила его по-своему, но никогда не показывала этого. Что он всю жизнь пытался заслужить её одобрение и так и не заслужил.
— А что ты просишь у неё прощения? — спросила я.
Он помолчал. Потом тихо:
— За то, что не стал тем, кем она хотела меня видеть. За то, что уехал из их города. За то, что редко приезжал. За то, что не женился на той девушке, которую она выбрала. За то, что... — Он запнулся. — За то, что был плохим сыном.
— Ты не был плохим сыном.
— Откуда ты знаешь? — В голосе прорезалась злость. — Ты её не знала. Не видела, как она смотрела на меня, когда я говорил, что еду в Москву. Не слышала, что она сказала, когда я сообщил о нашей свадьбе.
Я вздрогнула.
— Что она сказала?
— Что я делаю ошибку. Что ты не из нашей среды. Что я пожалею.
Слова повисли в воздухе. Я отпустила его руку. Встала. Подошла к окну. За стеклом текла вода, размывая город в серое пятно.
— Почему ты мне не говорил?
— Потому что это было неважно, — он тоже встал. — Лена, послушай. Она была неправа. Я ни разу не пожалел. Ни разу. Но я не смог ей этого доказать. Не успел. И теперь она так и осталась с этой мыслью. Что я ошибся. Что выбрал не то. Не ту.
Я обернулась. Он стоял посреди комнаты — высокий, сутулый, потерянный.
— Ты хочешь доказать это ей или себе?
Он моргнул. Открыл рот, закрыл. Потом медленно опустился обратно на кровать.
— Не знаю, — выдохнул он. — Наверное, себе.
Я вернулась, села рядом. Взяла его лицо в ладони — мокрое, тёплое.
— Андрей. Ты не обязан быть идеальным. Ни для неё, ни для меня, ни для кого. Ты просто должен быть.
Он закрыл глаза. Прижался лбом к моему плечу. Мы сидели так долго — может, минуту, может, час. Дождь стихал. За окном начинало светлеть.
— Мне страшно, — прошептал он. — Страшно, что я повторяю её ошибки. Что я так же холоден. Что не умею показывать, что люблю.
— Ты показываешь, — сказала я. — Просто по-другому. Ты приносишь мне кофе в постель, хотя сам не пьёшь его. Ты чинишь мой велосипед, хотя терпеть не можешь возиться с техникой. Ты помнишь, что я не люблю лук в салате. Это тоже любовь, Андрей. Это и есть любовь.
Он поднял голову. Посмотрел на меня — долго, внимательно.
— Спасибо, — сказал он просто.
Я кивнула.
Мы так и просидели до вечера — молча, рядом. Он больше не плакал. Я не спрашивала, будет ли он ещё звонить на тот номер. Знала, что будет. И это было нормально. У каждого свой способ прощаться.
Перед сном он обнял меня — крепко, почти отчаянно.
— Я люблю тебя, — сказал он в темноту. — Вот так. Вслух. Чтобы ты знала.
— Знаю, — ответила я. — Всегда знала.
Это была правда. Но теперь я знала ещё кое-что: что любовь бывает не только радостью. Что она бывает болью, виной, страхом. Что она не лечит всё, но помогает выдержать. Что иногда самое важное — просто быть рядом. Молча. В дождь. Когда слова уже не нужны.