Не родись красивой 126
Оле снился Коля — впервые за долгое время. В круговороте последних дней она вспоминала его — не могла не вспоминать, — но особенно остро тоска чувствовалось сейчас, когда тело ломило от работы, а душа, наоборот, будто на минуту оттаяла. Хотелось поделиться с ним новостями из своей жизни, рассказать всё — что она не пропала, что она не в Сибири, не в вагоне, не под замком. Что она жива. Что она держится.
Она знала, что Николай сильно переживает за неё. Знала — и от этого становилось и теплее, и больнее. Он уехал дальше по службе, и в его голове Ольга, наверное, до сих пор оставалась там — за тюремной дверью, на пересылке, в той страшной неизбежности, которую он уже называл почти смертью. Он думает, что она пошла дальше по этапу. Он совершенно ничего не знал ни о её освобождении, ни о своём племяннике Петеньке, ни о том, что теперь Ольга осталась в этом далёком городе и начинает жить заново — цепляясь за работу, за детский дом, за обещание, данное Марине, и за любовь, без которой ей было не прожить.
Во сне Коля был рядом. Не в шинели, не в конвойной форме а такой, как тогда, в городе, когда они ещё верили, что всё впереди. Он стоял молча, только смотрел. И от этого взгляда у Ольги внутри всё смягчалось, будто кто-то гладил её по самой душе. Ей не нужны были слова. Она понимала его сердцем.
Ольга проснулась с улыбкой на лице. Она лежала на горячих кирпичах печи, и улыбалась. В этой бедной избе, где за окном трещали морозы, а завтрашний день обещал быть тяжёлым, она чувствовала его присутствие. Будто он и правд, был рядом, оставил на её щеке невидимый след от своего прикосновения.
“Коля… где же ты сейчас? Как я тебя найду? Как ты меня найдёшь? Как мы встретимся? Как мы будем жить дальше? Но что бы ни случилось, Коля, я обязательно буду тебя ждать…” - Ольга долго лежала с этими мыслями.
Не хотелось отпускать то настроение, которое пришло во сне. Оно было редким светом среди темноты. Она вспоминала, как они были счастливы вместе, и Ольга была уверена: они ещё познают своё счастье в будущем. Без Коли ей не жить. И эта уверенность — упрямая, тихая — держала её крепко.
**
Вся жизнь Николая теперь была заполнена тревогой. Она не отпускала его ни днём, ни ночью, жила в нём, напоминая о себе каждую минуту. Чем дальше уходил день их последней встречи с Ольгой, тем гуще становилось это мучительное неведение. Сначала он ещё держался воспоминаниями — казалось, вот только что видел её лицо, слышал шёпот, чувствовал холод её рук. Но время шло, между ними ложились версты, станции, чужие люди, новые приказы. Николай всё чаще думал как найти её, жива ли она, где, не заболела ли, не сгинула ли среди тысяч таких же безымянных этапных судеб.
Ему необходимо было знать, долго ли сидят в пересыльной тюрьме осужденные, куда их отправляют дальше. Он и Гришку, своего напарника, выспрашивал, и других служивых, кто был вместе с ним в конвойных войсках, и кто служил давно, знал порядки, маршруты, пересыльные пункты, лагерные слухи. Николай расспрашивал осторожно, будто ступал по тонкому льду: не спешил, не лез напролом, старался не говорить лишнего, не связывать вопросы в одну нитку, чтобы никто не догадался, зачем ему всё это. Но люди всё равно смотрели на него с недоумением, иной раз с усмешкой.
— Зачем тебе знать, куда они деваются? Куда скажут, туда и поедут. В таких же теплушках, как наши.
Кто-то отмахивался, кто-то отвечал нехотя, кто-то, напротив, начинал рассказывать охотно, по солдатской привычке коротать дорогу словами. Но чем больше Николай узнавал, тем тяжелее становилось у него на душе. Ни один ответ не приносил облегчения. Всё было устроено так, что человек, однажды попавший в этот страшный поток, исчезал в нём, как щепка в половодье.
Вскоре Николай и сам уже мог видеть, что представляет собой конечный пункт для таких несчастных. Поезд дошел до станции с серым небом и суетой военных команд. Там прибывших встречали грузовики, быстро перегружали, как груз, под крики и команды, и везли в такие же тюрьмы, как пересылка. А оттуда уже распределяли по лагерям, где велись работы. Всё делалось поспешно, грубо, будто речь шла не о людях, а о мешках, которые нужно скорее отправить дальше по ведомости.
Он видел лица этих людей — обветренные, осунувшиеся, покорные и вместе с тем ещё живые, упрямые. Кто-то оглядывался по сторонам, словно пытался запомнить место. Кто-то держался прямо, как будто и здесь не хотел отдавать последнего — своего достоинства. Кто-то кашлял, шатался, еле переставлял ноги. И Николай каждый раз невольно всматривался в эту толпу с мучительной мыслью: а если бы среди них была Ольга, узнал бы он её сразу? Или не узнал бы — такую худую, больную, изменившуюся от холода и голода?
В основном, людей отправляли в дальние лагеря. Лес валили далеко, в глуши, и этот лес потом шёл на нужды молодой Советской Республики. Так говорили на службе, так писали в бумагах, так объясняли порядок вещей. Но за этими ровными словами Николай всё яснее видел другое: чью-то надорванную спину, чьи-то обмороженные руки, чью-то жизнь, уходящую без следа.
Иногда по ночам, когда остальные спали, он лежал, глядя в темноту, и перед глазами снова вставала Ольга — не здесь, не в тюрьме, а та, прежняя: живая, тёплая, с тихим голосом, с глазами, в которых он когда-то видел своё будущее.
И каждый раз, как ни мучили его страх и бессилие, он повторял про себя одно и то же — упрямо, как молитву:
«Оля, только живи. Где бы ты ни была — только живи. Я тебя найду».
Так он и держался. Не знанием — надеждой. Не возможностью помочь — верой, что ещё не всё потеряно. Он не знал, где искать. Не знал, с чего начать. Но всё чаще ловил себя на одной и той же мысли: пока он ничего не сделал, пока только спрашивает и мучается, Ольга там — одна. И от этого ему становилось стыдно перед ней, будто он обещал и не сдержал слова.
**
Однажды Степанчук собрал людей и объявил, что они возвращаются в свой город тем же маршрутом, каким ехали сюда, только теперь состав пойдёт быстрее. Сказал он и другое — самое желанное для каждого:
— Меньше, чем через месяц будем дома. А там, глядишь, и отпуск на несколько дней дадут.
Новость прошла по людям тёплой волной. Кто-то сразу заговорил о доме, кто-то — о жене, о бане, о щах, о мягкой постели. Даже лица у многих посветлели, будто дорога уже стала короче от одной этой надежды.
Николай тоже слушал, но радость его была другой. Внутри у него сразу поднялась одна мысль — твёрдая, острая: найти Кондрата.
Теперь он почти не сомневался, что Кондрат может знать, где искать Ольгу. А если и не знает наверняка, то способен узнать. У Кондрата была власть, были связи, было то, чего у него, Николая, не было и быть не могло: возможность спросить там, где другим не ответят, заглянуть туда, куда простого человека и близко не подпустят. Николай уже заранее решил: будет просить брата и не отступит, пока не добьётся своего.
Вместе с тем, Коля помнил, как Кондрат добивался Ольги, как смотрел на неё, как не мог смириться, что она выбрала не его. Помнил и то, как потом Кондрат вмешался, когда узнал об её аресте. Николай не исключал, что брат до сих пор любит Ольгу — по-своему, тяжело, безответно, упрямо. И именно это сейчас давало надежду: если в Кондрате осталось то чувство, он поможет. Должен помочь.
Поезд и впрямь шёл в обратную сторону всё по тому же маршруту, по которому они двигались в Сибирь. За окнами тянулись знакомые станции, те же полустанки, те же занесённые снегом будки, те же длинные полосы леса. Остановки были редкими, но всё-таки.
И всякий раз, когда состав замедлял ход, у Николая невольно замирало сердце. Ему до боли хотелось оказаться там, где осталась Ольга. Мысль эта не отпускала его ни на минуту. Почему-то ему казалось, что именно там, на той пересылке, можно узнать хоть что-то о её судьбе: была ли она отправлена дальше, когда именно, по какому направлению. Ему хотелось ухватиться хотя бы за след, за одно слово, за чужую запись в журнале — за что угодно, лишь бы перестать жить в этой слепой, мучительной неизвестности.