— Слава, ну что ты кипятишься? Он же ещё ребёнок!
— Ребёнок? Ему тридцать не за горами! Какой он тебе ребёнок?
— Он в душе ещё ребёнок. И очень ранимый, между прочим.
— Да у меня в его возрасте уже у самого двое детей было!
Я вышел из кухни, чувствуя, как виски давит от напряжения. Достали. Просто по-человечески достали. Вот уже третий год Богдан, младший брат моей жены Оксаны, жил с нами. Во взрослую жизнь он не собирался. Зачем? Ему и в нашей трехкомнатной квартире было вполне комфортно.
А начиналось всё максимально безобидно. Помню тот вечер, почти три года назад, когда Оксана, глядя на меня умоляющими глазами, прошептала:
— Слава, ты же не будешь против, если Богдаша поживет с нами некоторое время? Буквально чуть-чуть, пока на ноги не станет.
Я тогда был не против. Вообще к Богдану относился неплохо. Помню, как он жил с нами, еще когда учился в университете. Мы тогда только поженились, снимали маленькую двушку на окраине. И вот тогда его мама, моя тёща Вера Семёновна, позвонила нам и, ни капли не смущаясь, заявила:
— Славик, деточки, вы бы квартиру на съём побольше выбрали, а? Чтобы у Богдаши была отдельная комната. Он уже большой мальчик, ему нужно личное пространство. И чтобы от остановки близко, а то он у нас мальчик хрупкий, простужается быстро.
Я тогда мог сказать тёще много ласковых слов. Например, что «большому мальчику» полезно пожить в общежитии, повариться в студенческом котле, научиться жарить картошку и делить быт со сверстниками. Но тема Богдана в семье Оксаны всегда была как хождение по тонкому льду. Шаг вправо, шаг влево — и ты уже ненавистник «ранимых душ». Под ледяную воду семейных скандалов проваливаться не хотелось, и мы послушно переплачивали за лишние метры ради «комфорта Богдаши».
История сделала круг. Богдан давно уже не студент. И вот он снова здесь. Спит до полудня, занимает ванную по часу и искренне верит, что еда в холодильнике появляется сама собой.
Не прошло и получаса после нашего спора с Оксаной, как в прихожей звякнули ключи. Явился.
Богдан ввалился в квартиру, бросил кроссовки посреди коридора и, даже не помыв руки, прошел на кухню.
— Ксюха, привет! Что у нас там на ужин? — крикнул он, едва переступив порог.
Оксана вышла из комнаты. Вид у неё был измотанный, плечи опущены. Наш разговор, видимо, выжал из неё все соки.
— Открой холодильник, Богдан. Там голубцы.
— Фу-у, голубцы... Ксюх, ну серьёзно? Как вы вообще едите эту вонючую еду? Капуста вареная, фу... А есть котлеты?
Я стоял в дверях гостиной и чувствовал, как у меня начинает дергаться глаз. Оксана, вместо того чтобы поставить его на место, виновато забормотала:
— Нет, Богдаш... Ты вчера съел последние. Я думала, голубцы тебе понравятся.
— Окей. А может, ты еще котлетосов нажаришь? Делов-то на десять минут.
— Ладно, — Оксана вздохнула и потянулась за сковородкой. — Сейчас нажарю.
— А, стой, погоди! — Богдан снова нырнул в недра холодильника. — Тут сардельки есть. Ладно. Но котлеты всё равно пожарь. На завтра. Чтобы я с собой на работу взял.
Это была последняя капля. Сардельки, котлеты… В моей голове что-то щелкнуло.
На следующий день я позвонил теще.
— Вера Семёновна, приезжайте сегодня к нам на ужин. Есть серьезный разговор. Нет, ничего не случилось, просто семейный совет. Ждем к семи.
К семи часам все собрались на нашей кухне. Я попросил Оксану покормить детей пораньше и отправить их в комнату смотреть мультики — этот разговор был не для детских ушей.
Все сидели за столом. Оксана с напуганными глазами. Тёща, Вера Семёновна, сложив руки на груди. Богдан с таким лицом, будто он — принц, которого заставили обедать с челядью.
Я встал.
— Дорогие родственники! — начал я строго. — Я собрал вас всех у нас сегодня не случайно.
Посмотрел на лица присутствующих. Оксана побледнела. Тёща сузила глаза, превратившись в хищную птицу, готовую к броску. Богдан даже не оторвался от экрана своего смартфона.
— Итак, на повестке дня, — продолжал я, — вопрос дальнейшего проживания у нас этого молодого человека.
Я коротко кивнул в сторону Богдана.
Тёща тут же заерзала на табуретке.
— А что, собственно, случилось? — спросила она, задрав нос. —Что он не так делает?
— Да в том-то и дело, Вера Семёновна, что он ничего не делает! Вообще ничего! Он просто живёт в своё удовольствие, и так продолжается уже не первый год. Понимаете, у нас тут не отель «все включено». Мы всё за него делаем. Стирка — пожалуйста, Оксана по три раза в неделю за ним корзину разгребает. В холодильнике всегда полно еды — только руку протяни и рот открой. И ладно бы просто ел, так он еще и привередничает! Нос воротит!
— У Богдана очень чувствительный желудок, — тут же, как по методичке, вставила тёща. — Ему нельзя что попало.
— Самомнение у него чувствительное, а не желудок! — я уже не на шутку разозлился. — Не надо придумывать несуществующие диагнозы. Если ему не нравится наша еда, то выход прост как дважды два: пожалуйста, иди в магазин, покупай продукты, становись к плите и готовь сам. Покупай себе деликатесы, которые не оскорбят твой тонкий вкус. А то получается удобно: сестра, нажарь мне котлет на завтра, а сегодня я сардельки пожую, так и быть, сделаю одолжение. Я своей жене никогда не указываю, что мне готовить. Ем всё, что она подаёт, потому что ценю её труд. А этот…
— Хорошо, Вячеслав, хорошо, — закивала тёща. — Он больше так не будет. Он осознал. Правда ведь, Богдаша? Скажи Славе, что ты всё понял.
Богдаша только поморщился и едва заметно кивнул.
— Ну вот и славно, — Вера Семёновна ухватилась за край стола, собираясь встать. — Это всё? Конфликт исчерпан? Я могу идти?
— Нет! — отрезал я, и тёща буквально плюхнулась обратно на табуретку. — Это только начало. Давайте-ка освежим память, — я посмотрел ей прямо в глаза. — Вы помните, когда всё это начиналось? Когда вы в последний раз слезно просили нас пустить Богдана «пожить на время»?
— Ну, помню… — нехотя ответила она.
— О чём был разговор? — я продолжал давить. — «Славик, ну пусть Богдаша поживет у вас первое время. Пока работу найдет, пока на ноги встанет». Я тогда постеснялся спросить, а вот теперь мне очень хочется уточнить. Вера Семёновна, а «первое время» — это, извините, сколько в граммах? В днях, в неделях, может быть, в пятилетках?
Я обвел рукой кухню.
— Потому что он у нас живёт уже третий год. Третий! И это если не считать тех лет, когда он с нами на съёмных квартирах обитал, пока в университете учился. Мне иногда кажется, что Богдан — это наш старший сын. Причем такой, знаете, трудный подросток, который только жрёт, мусорит и возмущается, что интернет медленный. А поругать его нельзя, Боже упаси! Потому что Богдаша у нас «ранимый», он в детстве в садик не ходил, у него психика как хрустальная ваза!
— К чему сейчас весь этот сарказм? — недовольно перебила тёща.
— А это, Вера Семёновна, не сарказм, а вполне реальные претензии. Я прекрасно понимаю, что Богдан — ваш младшенький, любименький, единственный и неповторимый сынок. Но я-то тут при чём?
— Хорошо, Вячеслав, — процедила тёща. — Раз ты решил считать каждую крошку хлеба, давай по делу. В чём твои конкретные претензии? Что ты хочешь от бедного парня?
— Во-первых, — я загнул большой палец, — давайте договоримся: с этого дня Богдан не просто «находится в пространстве», а берет на себя часть функций по уборке дома.
— Хорошо, — быстро согласилась тёща, — он будет убираться в своей комнате. Пыль там протрет, вещи сложит. Это справедливо.
— Нет, этого недостаточно! — перебил я. — В своей комнате, это понятно. Но он пользуется общими помещениями наравне со всеми нами. Кухня, ванна, коридор. Поэтому, с завтрашнего дня мы назначим график. Дни, когда генеральная уборка в этих зонах ложится на плечи Богдана. И чтобы без «ой, я забыл».
— Жестоко, — прошептала Оксана, но я бросил на неё строгий взгляд, и она замолчала.
— Принято, — кивнула тёща, поджимая губы. — Что еще в твоем списке пыток?
— Во-вторых! — я загнул второй палец. — Так как ваш «ребенок» питается вместе с нами, причем весьма недурно, он обязан скидываться на еду. У него есть зарплата. Вот пусть часть её идет в общий котел. Что там дальше? В готовке он нам вряд ли поможет, но вот мыть посуду. Милости просим!
— Ну, допустим, — тёща снова кивнула, хотя по лицу было видно, что перспектива сына у мойки ранит её в самое сердце. — Надеюсь, теперь-то список твоих требований исчерпан?
— И снова нет! Он живёт здесь постоянно. Это свет, это вода, которую он льет по часу в душе, это стиральный порошок, туалетная бумага, интернет. Также считаю справедливым, чтобы он участвовал в оплате коммунальных услуг. Финансово.
— Хм, — тёща задумалась, нахмурив лоб. — Слава, ну ты же знаешь, что он получает в своём этом салоне связи сущие копейки. Где он возьмет деньги?
— А вот этого я не знаю! — перебил я её. — А ещё я не знаю, почему взрослый мужик с инженерным образованием в почти тридцать лет до сих пор торгует телефонами, которые уже давно все через интернет заказывают. Может, ему просто там комфортно? Никакой ответственности, сидишь себе в тепле. А зачем к чему-то стремиться? У него же «всё включено»: крыша есть, интернет оплачен, даже обед в контейнере он каждое утро из нашего холодильника берет. Затрат на жизнь ноль, зато шмотки себе покупает такие, о которых я даже мечтать не смею. Неплохо устроился, правда?
— А ты ему что, завидуешь? — Тёща посмотрела на меня с презрением.
— Я не завидую, Вера Семёновна. Я справедливости хочу. Нет денег — пусть меняет работу. Пусть идет на стройку, в такси, на завод — куда угодно, где платят за труд, а не за присутствие. Не хочет менять жизнь? Пусть едет к вам в посёлок, там требования попроще. Надоело мне быть «добрым дядей!
В кухне повисла тишина. Оксана прятала глаза. Тёща молча кивнула Богдану, взяла его за локоть и увлекла за собой в комнату. Они закрылись там, и следующие пятнадцать минут из-за двери доносилось лишь приглушенное ворчание.
Всё это время мои уши буквально пылали. Я кожей чувствовал, как меня там «полощут». Оксана сидела не шевелясь, глядя в одну точку на столешнице.
— Прости, — шепнул я ей.
Она ничего не ответила, только тяжело вздохнула.
Наконец дверь открылась. Тёща вышла вперед, расправив плечи, лицо её было непроницаемым. Богдан шел следом, вид у него был оскорбленный, словно его только что несправедливо осудили на пожизненное.
— Мы приняли решение, — торжественно объявила Вера Семёновна. — Богдан сегодня же собирает вещи. Он переезжает ко мне. В посёлок.
Я ожидал чего угодно — слез, мольбы о пощаде, согласия на мои условия — но только не этого. Но спорить я не стал.
— Мама, ну как же так? — Оксана наконец очнулась, она вскочила, глядя на брата с ужасом. — Богдаш, а как же твоя работа? Да что ты там в посёлке делать будешь?
А я... я молчал. Мне было абсолютно фиолетово, чем он будет заниматься в деревне. Я предложил нормальные, человеческие условия: живи, но помогай. Его это не устроило. Что ж, вольному воля.
Когда за ними закрылась дверь, я почувствовал не радость победы, а какую-то опустошающую усталость. Но где-то глубоко возникло приятное чувство: я снова хозяин в собственном доме. Когда-то я должен был это сказать. И, честно говоря, надо было сделать это гораздо раньше.