Он бежал босиком. В одной рубахе. Бросил мать. Бросил беременную жену.
Пётр I — человек, который потом будет лично рубить головы на казнях, лезть под пушечные ядра и строить флот голыми руками — в ту августовскую ночь 1689 года струсил. Единственный раз в жизни.
И это был не просто испуг. Это была трезвая оценка противника.
Противника звали Софья.
Давайте я расскажу вам историю женщины, о которой большинство знает ровно одну фразу: «регентша при малолетних царях». Это всё равно что сказать о Наполеоне: «невысокий француз». Технически верно. По существу — почти ничего.
Когда в мае 1682 года умер царь Фёдор Алексеевич — старший брат Петра — ему было всего двадцать лет. Трон должен был перейти к Петру. Нарышкины, родственники его матери, уже праздновали. Казалось бы, всё решено.
Но Софья не собиралась ни праздновать, ни уступать.
В Москве стояло около двадцати тысяч стрельцов — главная военная сила столицы. Они были недовольны: жалованье задерживали, полки нового строя всё больше теснили их с привычных позиций, командиры воровали. Клан Милославских — родственники по линии первой жены царя Алексея — умело направил это недовольство. Пустили слух: Нарышкины убили царевича Ивана.
Стрельцы вошли в Кремль.
Им показали живого Ивана — он стоял рядом с Петром на крыльце дворца. Десятилетний Пётр смотрел, как вооружённые люди внизу вытаскивали и рубили людей, которых он знал. Это зрелище, говорят историки, осталось с ним навсегда — именно тогда у него появилось нервное подёргивание лица, которое не проходило всю жизнь.
Но бунт уже невозможно было остановить.
И вот здесь история делает кое-что интересное.
Стрельцы разгромили Нарышкиных. Но уходить из Кремля не торопились. Вместо этого пошли одна за другой «челобитные» — документы, больше похожие на ультиматумы. Пусть царей будет двое: и Пётр, и Иван. А регентшей при них — Софья.
Именно тогда двадцатичетырёхлетняя царевна, которая формально никем не была, распорядилась переплавить дворцовую золотую и серебряную посуду в монету. Стрельцам задолжали почти четверть миллиона рублей — суммы по тем временам колоссальной. Деньги нашли. Ситуацию разрядили.
Это не была удача. Это было политическое мышление.
Современники в один голос отзывались о Софье как об исключительно умной женщине. Образование у неё было редкостное — её учителем стал Симеон Полоцкий, один из крупнейших русских богословов и поэтов XVII века. Она знала латынь и польский, читала запоем, вела пометки на полях книг — часть из них до сих пор хранится в Новодевичьем монастыре.
Для боярской дочери того времени это было что-то из области фантастики.
Пётр, для сравнения, в детстве учился у дьяка Никиты Зотова — человека, которого летописи характеризуют как «мужа тихого и кроткого». Зотов был добрым. Полоцкий был блестящим.
Разница в учителях — это разница в мышлении.
Семь лет Софья правила Россией — и правила умело. При ней заключили Вечный мир с Польшей, закрепив за Россией Киев. При ней подписали Нерчинский договор с Китаем — первый в истории равноправный договор между двумя державами. При ней на ключевых постах стояли её люди, а главной опорой оставались стрельцы — она умела с ними работать.
Но время шло. Пётру исполнилось семнадцать. По законам Русского царства — возраст совершеннолетия. Он был женат. Формальных оснований для регентства не осталось.
Оба понимали: развязка близко.
Той ночью с 7 на 8 августа 1689 года Софья срочно вызвала стрельцов в Кремль. Зачем именно — неизвестно до сих пор. Но кто-то из стрельцов поскакал в Преображенское — туда, где находился Пётр.
Пётр всё понял.
И побежал.
До Троице-Сергиева монастыря — сорок с лишним вёрст. Туда же к утру прибыли мать, жена, потешные полки. Монастырь превратился в крепость. И не просто крепость — за восемьдесят лет до этого, во время Смуты, Троице-Сергиев выдержал полуторагодовую осаду польского войска в пятнадцать тысяч человек. Осаждали его Ян Сапега и Александр Лисовский — опытнейшие командиры эпохи. Так и не взяли.
Штурмовать такое место было бессмысленно.
Вести осаду — значит дать всей России время осмыслить картину: законного царя держат взаперти. Нижний Новгород, Казань, Псков придворных игр не знали. Для них картина была бы простой.
Это понимала и Софья.
Она попыталась переговоры. Отправила патриарха Иоакима — человека уважаемого, способного выступить посредником. Патриарх приехал. Оценил ситуацию. И остался с Петром.
Это был переломный момент.
В конце августа Пётр издал указ: всем стрелецким полковникам явиться к нему. За неявку — казнь. Софья приказала не подчиняться. Но стрельцы — часть из них — всё равно поехали к молодому царю.
Власть утекала сквозь пальцы.
Тогда Софья решилась на последнее: поехала сама. Лично договариваться с братом. Смелый ход. Может быть, единственный оставшийся.
Пётр её не принял. Не арестовал, не оскорбил — просто не пустил. Развернул обратно.
О провале поездки узнали в Москве немедленно. И бояре потянулись к Петру — сначала по одному, потом потоком. В сентябре ушли наёмные полки Патрика Гордона, шотландского генерала на русской службе. Гордон был профессионалом и умел читать политическую ситуацию.
Ситуация была прочитана однозначно.
Софья осталась одна. Когда пришёл царский указ выдать её ближайшего фаворита Фёдора Шакловитого для расследования и наказания, а ей самой предписано удалиться в монастырь — сопротивляться было нечем и некому.
Она подчинилась.
Через десять лет, во время стрелецкого бунта 1698 года, Пётр прикажет постричь её в монахини под именем Сусанна. Она проживёт в монастыре ещё пять лет и умрёт в 1704-м.
Вот что меня не отпускает в этой истории. Не бегство Петра и не падение Софьи.
А то, что в 1682 году, когда всё висело на волоске, именно она — двадцатичетырёхлетняя женщина в стране, где женщинам полагалось сидеть в тереме — нашла деньги, успокоила мятежников, выторговала власть и удержала её семь лет.
Она не была злодейкой этой истории. Она была слишком умна для своего века — и слишком женщиной для его законов.
Пётр это понимал. Именно поэтому в ту августовскую ночь он не стал геройствовать.
Он просто бежал — от единственного человека, которого по-настоящему боялся.