Предыдущая часть:
Когда муж начал клевать носом прямо на диване, голова его тяжелела и клонилась к груди, а веки смыкались сами собой, Вера осторожно коснулась его плеча.
— Идём спать, Илюш, а то завтра шея будет болеть, — тихо сказала она, поглаживая его по руке.
— А? — отозвался Илья не сразу, голос его был сонным и каким-то детским, беззащитным, и от этого у Веры тепло кольнуло где-то под сердцем.
Она дождалась, когда за мужем закроется дверь ванной, и быстро, словно школьница, боящаяся, что её застукают, схватила телефон.
«Оль, ты проиграла. Готовь абонемент в спа. Подробности завтра», — набрала она сообщение и, отправив, поймала себя на лёгкой, почти виноватой улыбке, которая не желала сходить с лица.
Илья уснул мгновенно, как засыпают люди, вымотанные до предела, — без привычного ворочания и вздохов. Дыхание его выровнялось, стало глубоким и спокойным, рука, лежавшая поверх одеяла, расслабилась, пальцы чуть подрагивали. Вера лежала рядом, глядя в потолок, который в темноте казался просто белым пятном с размытой тенью от карниза. Но она смотрела на него долго, не отрываясь, как смотрят на экран, где идёт немое кино, но ты всё равно понимаешь, о чём этот фильм.
«Официантка», — крутилось у неё в голове, и это слово никак не хотело укладываться в стройную картину мира. Завтра предстояло либо во всём сознаться, либо действительно ехать в этот дурацкий ресторан и разговаривать с незнакомым администратором. Вера решила, что подумает об этом позже, а пока пусть всё остаётся как есть. Она лежала, слушая дыхание мужа, и вдруг заметила, как мысли сами собой начинают скользить куда-то назад, в прошлое, туда, где всё было совсем иначе, где не существовало никаких «Юпитеров», дурацких вакансий и даже слово «кризис» применительно к ним двоим казалось чем-то невозможным.
Тому пикнику было уже почти десять лет. Вера помнила его с такой поразительной чёткостью, что иногда ей казалось, будто это случилось не с ней, а с какой-то другой девушкой в параллельной вселенной. Общий знакомый, конец мая, речка за городом. Кто-то притащил мангал, кто-то гитару, а кто-то — пива море, а мяса кот наплакал. Вера тогда заканчивала четвёртый курс, носила розовую футболку, потёртые джинсы и кеды, и имела ту самую фигуру, которую мама всю школу называла ласково «кровь с молоком», а одноклассница Светка за глаза — просто «толстая».
Илья появился со стороны реки — мокрый, смеющийся, с полотенцем, перекинутым через плечо. Он был из другой компании, но вписался в их круг мгновенно, словно всегда тут и был. Он обладал удивительным талантом появляться, занимать пространство и располагать к себе людей.
— О, смотрите! — крикнул он кому-то через костёр, кивая в сторону стола. — А шашлыки у нас как на убой: и люди, и мясо под стать.
Кто-то засмеялся. Вера сначала даже не поняла, что фраза адресована ей, а потом перехватила его быстрый взгляд — скользнул по ней мельком, вроде бы беззлобно, как ему, наверное, казалось, — и всё поняла.
— Эй, — сказал он, подходя к ней с тарелкой. — Ты бы поменьше ела, а то шампуры кончаются.
Он даже подмигнул, обозначая шутку. Рядом заржали ещё двое. Вера улыбнулась. За годы она выработала в себе этот рефлекс — улыбаться, когда больно. Взяла пластиковый стакан с соком, сделала глоток, показывая, что ей тоже весело. А потом просто встала и ушла. Тихо, незаметно, пока никто не смотрел. Обогнула машины, выбралась на трассу и зашагала в сторону города. Уже темнело, по обочине летели фары, трава под ногами была мокрой от вечерней росы, и Вера шла и плакала — некрасиво, взахлёб, размазывая слёзы по щекам, просто потому, что рядом никого не было и можно было не сдерживаться. И плакала она не столько от обиды на того мокрого парня с полотенцем, сколько оттого, что он ведь был прав. Она и сама это знала, просто запрещала себе об этом думать. А он взял и сказал это вслух.
Домой Вера пришла уже заполночь. Мать не спала, сидела на кухне с валерианкой наготове.
— Ты чего? — спросила она, вглядываясь в лицо дочери. — Что-то случилось?
— Ничего, — ответила Вера и, помолчав, добавила: — Просто решила кое-что в жизни поменять.
Аэробика. Понедельник, среда, пятница. Пробежки по утрам. Сначала до угла, потом до парка. Потом круг по парку, потом два круга. Гречка, куриная грудка, яблоки, вода и никакого хлеба, никакого сахара, никаких пирожных.
На деле это звучало примерно так:
— Мам, я не буду торт.
— Ну хоть кусочек?
— Я сказала — не буду.
А на пробежке, когда никто не видел, Вера уговаривала себя вслух:
— Боже, ноги не идут. Ещё один круг.
— Я умру.
— Нет, не умру. Ещё один.
«Минус два килограмма за месяц, — думала Вера. — Всего два! Это вообще нормально? Я ненавижу гречку. Сегодня ела гречку с укропом — уже прогресс».
Бывали дни, когда Вера подходила к зеркалу, вглядывалась в своё отражение и не видела ровным счётом никаких изменений. Хотелось просто сползти по стене на пол, сесть и сидеть там очень долго. Бывали дни, когда подруги звали в кафе, и она шла, заказывала чай без сахара и смотрела на их пирожные с выражением лица человека, которому вынесли приговор. Но что-то происходило — медленно, почти незаметно. Сначала джинсы стали чуть свободнее в поясе. Потом однажды она поднялась на четвёртый этаж и поняла, что не запыхалась. А потом мама сказала, глядя на неё округлившимися глазами:
— Верка, ты похудела?
И это прозвучало не как утешение, а как констатация факта.
К выпускному вечеру она была уже совсем другой. Не худой в привычном смысле, а просто другой. Статной, ладной, той самой «кровь с молоком», которая вдруг приобрела совсем иное звучание, когда за ней стали видны усилия и характер. Вера купила простое синее платье, без лишних деталей, и когда вошла в зал, не сутулилась, как раньше, а держала спину прямо.
Илья стоял у окна с бокалом. Сначала он скользнул по ней равнодушным взглядом, как по незнакомой, а потом взгляд его вернулся и задержался.
— Слушай, — сказал он, подходя. — Мы разве не встречались на пикнике в мае?
— Встречались, — коротко ответила Вера.
Илья смотрел на неё с выражением, которое она потом долго не могла точно определить. Не восхищение, нет, что-то более сложное. Словно он вдруг понял про неё что-то важное, и это понимание его слегка смущало.
— Можно пригласить тебя на танец?
— Можно.
Потом было много всего. Три съёмные квартиры за четыре года, с бесконечными переездами и ссорами из-за того, чья очередь звонить хозяину, если прорвало трубу. Илья, у которого за плечами не было ничего, кроме детского дома и собственного невероятного упрямства, строил всё с нуля. Иногда это его ломало, иногда делало злым и колючим. Вера старалась понимать — или, по крайней мере, делала вид, что старается.
А потом умерла бабушка, Зинаида Петровна. Вера не плакала на похоронах, плакала потом, дома, в ванной, тихо и долго, чтобы никто не слышал. Бабушка была маленькой, сухонькой, пахла мелом и лавандой и всегда называла её «деточка», даже когда Вере стукнуло двадцать пять.
Квартира на третьем этаже досталась ей по завещанию. Они с Ильёй делали ремонт сами, красили стены по выходным, ругались до хрипоты из-за цвета плитки в ванной, таскали мебель с рынка, нанимая грузовые такси. А когда наконец повесили последнюю занавеску и встали посреди кухни, оглядывая результат, Илья обнял её сзади, прижался подбородком к макушке и тихо сказал:
— Ну вот. Теперь у нас есть дом.
Это были лучшие слова, которые он когда-либо ей говорил.
А потом началось другое. Тихий, тягучий период, похожий на хроническую боль, к которой привыкаешь, но которая никуда не уходит. Вера не беременела. Месяц за месяцем. Анализы, врачи, бесконечное «подождём ещё», «стресс влияет, не переживайте». Илья молчал, и Вера никак не могла понять, что хуже: если бы он говорил или если молчал.
И вот однажды утром, в половине седьмого, стоя босиком на холодном кафеле в ванной, она увидела две полоски. Тест дрожал у неё в руке. Вера смотрела на него минуту, две, три, боясь моргнуть, чтобы они не исчезли. Но они не исчезали.
Илье она решила сказать вечером, красиво, за ужином, со свечами. Весь день ходила с сияющей улыбкой, которую невозможно было спрятать. Коллеги косились, спрашивали, чего это она такая сияющая. Вера отмахивалась: просто настроение.
Как оказалось, радоваться было рано.
Боль пришла прямо на совещании. Резкая, скручивающая, внизу живота. Вера сначала стиснула зубы, приказала себе: показалось. Потом встала, чтобы выйти, но не успела. Помнила только, как качнулся потолок, и чьи-то руки подхватили её, и голос секретарши, пробивающийся сквозь вату: «Скорую, срочно!»
Врачи были вежливы, говорили правильные слова, сочувствовали. Илья приехал в больницу через час, сел рядом, взял её за руку и ничего не сказал.
После этого он и начал потихоньку отдаляться. Не сразу, постепенно, как уходит тепло из забытой на столе кружки с чаем. Командировки стали длиннее, разговоры короче. Ольга, которая знала всё про всё, говорила: «Вер, у него кто-то есть, я тебе точно говорю». Вера злилась, не желала слушать. Но сейчас, лёжа в темноте рядом с его спокойным, размеренным дыханием, она думала о другом.
Илья нашёл ей работу. Пусть нелепо, пусть официанткой, пусть совершенно не по специальности, но он не обрадовался её увольнению, а сразу начал искать выход, думать, как быть. По-своему, коряво, неловко, но всё-таки он думал о ней.
«Может, Ольга ошибается? — мелькнула мысль. — Может, он просто устал. И мы оба очень устали».
Вера осторожно повернула голову, вглядываясь в профиль мужа в темноте. Прямой нос, длинные ресницы, которые ему достались совершенно непонятно от кого — в детдоме ресницами не награждают. «Ладно, завтра поеду в этот "Юпитер", — решила она вдруг. — Просто посмотрю, что там к чему, а там разберёмся».
За окном тихо, без претензий, шуршал осенний дождь. Вера закрыла глаза и, сама не зная почему, улыбнулась.
Утро началось с запаха свежесваренного кофе, и Вера, выскользнув из ванной и всё ещё расчёсывая на ходу влажные волосы, замерла на пороге кухни, потому что картина, представшая перед ней, никак не укладывалась в привычный сценарий буднего дня. Илья, в своей старой, вытянутой домашней футболке, стоял спиной к ней у плиты и с какой-то удивительной, почти медитативной сосредоточенностью колдовал над туркой, поглядывая на часы.
— Ты варишь кофе? — вырвалось у неё прежде, чем она успела придать голосу нужную интонацию — ту, что скрывала бы удивление за лёгкой иронией.
— Да нет, просто стою и любуюсь, как пенка поднимается, — не оборачиваясь, совершенно серьёзно ответил муж. — Садись уже, остынет ведь.
Вера послушно опустилась на стул и только тут заметила, что стол сервирован с какой-то трогательной, почти неуклюжей торжественностью. Две чашки, блюдце с печеньем, и — она даже моргнула, проверяя, не показалось ли — маленькая хрустальная вазочка, в которой одиноко торчала веточка какого-то вечнозелёного растения, явно только что срезанная с чахлого кустика на подоконнике.
— Это что? — Вера кивнула на веточку, чувствуя, как губы сами собой расползаются в улыбке.
— Интерьер, — невозмутимо ответил Илья и поставил перед ней дымящуюся чашку.
Она обхватила керамику ладонями, впитывая тепло, и посмотрела на мужа внимательнее. Он был какой-то... собранный, что ли. И в то же время чуть взволнованный — Вера научилась читать это состояние по едва заметной складке, залёгшей между бровями.
— Илюш, — начала она осторожно, не зная ещё, что хочет сказать, но чувствуя, что тишину нужно заполнить.
— Удачи тебе сегодня, — перебил он, наконец-то повернувшись и встретившись с ней взглядом. Взгляд был серьёзный, без тени привычной бытовой иронии. — Я серьёзно, Вер. Ты молодец, что согласилась.
Она открыла рот и тут же закрыла его обратно, потому что внутри что-то привычно сжалось, но на этот раз не от тревоги. Илья сказал это слово — «молодец» — так просто, без всякого пафоса, как само собой разумеющееся. И именно поэтому оно попало куда-то глубоко, минуя все защитные барьеры.
— Спасибо, — выдохнула она еле слышно.
Муж кивнул, сделал глоток из своей чашки и добавил, уже отворачиваясь к окну:
— Главное — улыбайся побольше. Ты это умеешь, когда захочешь.
«Если бы ты только знал, — подумала Вера, глядя на его широкую спину, на то, как свет падает на выгоревший воротник футболки. — Ровно через неделю я вернусь в свой уютный офис, сяду за свой компьютер и сделаю вид, что ничего этого не было». Мысль эта скользнула легко, почти игриво, и сразу успокоила. Всё ведь сходилось: она немного поработает, войдёт в роль, а потом обратно — к родным накладным, к отчётам, к Петру Борисовичу, который в последнем разговоре совершенно недвусмысленно намекнул на должность начальника отдела. Это была просто игра, маленький домашний спектакль для одного единственного зрителя. Самого дорогого.
Вера допила кофе, чмокнула мужа в щёку и отправилась собираться.
Продолжение: