— Вадим, ты меня слышишь? Я говорю, этот звук сводит меня с ума. Как будто кто-то скребёт внутри. Железом по железу. Вжик-вжик. И главное, только на второй скорости! — голос в трубкеhttps://dzen.ru/a/aaGLrUWy4T8i3-0y дрожал, срываясь на визгливые ноты.
— Мам, успокойся, пожалуйста. Это просто вентилятор. Ему десять лет, подшипник высох, — Вадим зажал телефон плечом, стараясь стянуть с себя промокшую, тяжёлую от глины рабочую куртку.
— Просто вентилятор? Для тебя это просто, а я тут одна, в душной квартире! Вчера сосед приходил, этот, лысый с пятого этажа. Посмотрел, покрутил, взял тысячу и ушёл. Сказал, кнопка западала. А сегодня опять! Вжик-вжик! Вадим, мне страшно включать, вдруг замкнёт?
— Мам, ну какую тысячу за кнопку? — Вадим прикрыл глаза. В висках стучала кровь. Смена была адской: прорыв на теплотрассе, кипяток по щиколотку, потом холодная жижа, сварка в неудобной позе.
— Обыкновенную! У людей совести нет сейчас. Вадичек, переведи мне эту тысячу, а? Я ведь с пенсии отдала, а мне ещё лекарства. И, знаешь, я тут подумала... Унитаз опять подтекает. Тоненькая струйка, счётчик крутит, деньги капают. Надо три тысячи отложить, завтра мастера нормального вызову, из ЖЭКа.
Вадим посмотрел на жену. Ксения сидела за кухонным столом, помешивая остывший чай. Она не смотрела на него, но её плечи напряглись. Она всё слышала.
— Мам, три тысячи на унитаз? Там прокладка стоит двадцать рублей. Я в выходные приеду...
— До выходных я разорюсь на воде! И нервы мне этот звук вымотал! Вадим, ну неужели тебе жалко для матери? Я же не на шубы прошу! — в голосе Виктории Романовны зазвенели слёзы. Профессиональные, отрепетированные годами слёзы одинокой женщины. — И витамины... Врач сказал, «Омега» нужна, хорошая, импортная. Ещё две тысячи.
Вадим выдохнул. Спорить сил не было. Язык не поворачивался, мозг, отравленный усталостью, хотел только тишины.
— Хорошо. Сейчас переведу. Шесть тысяч, мам. Но это всё. До зарплаты.
— Спасибо, сынок. Ты у меня самый лучший. А этот вентилятор я пока выключу, потерплю жару...
Вадим нажал "отбой", быстро зашёл в приложение банка, перевел деньги и швырнул телефон на диван. Тишина в квартире стала плотной, осязаемой.
Ксения подняла голову. Её взгляд был не злым, а бесконечно усталым.
— Значит, мой стоматолог отменяется? — тихо спросила она.
Вадим молчал. Он стоял посреди коридора в грязных штанах, и ему хотелось провалиться сквозь пол, прямо в подвал, к знакомым трубам. Там всё было проще: есть течь — варишь. А тут течь была в семейном бюджете, и заварить её он не мог.
— Ксюш, ну она плакала. Вентилятор, унитаз... Старый человек, паникует, — пробормотал он, чувствуя себя виноватым.
— Вадим, — Ксения встала и подошла к окну. — В прошлом месяце был «сгоревший» чайник. Позапрошлом — ортопедический матрас, на котором «невозможно спать». До этого — новые очки, потому что старые «давят на переносицу». Мы второй год не можем накопить на первоначальный взнос. Мы живём в съёмной квартире, а твоя зарплата, хорошая зарплата главного сварщика-технолога, утекает... куда?
— Я обещаю, в следующем месяце я буду жёстче. Честно.
Он пошёл в ванную, включил воду, чтобы заглушить не только шум в ушах, но и совесть.
На следующий день в обеденный перерыв Ксения сидела в маленькой подсобке архива, где работала реставратором старинных карт. Работа требовала филигранной точности, миллиметровых движений, тишины и покоя. Но покоя не было. Руки дрожали.
Её коллега, Клавдия, полная женщина с добрым лицом, раскладывала на столе контейнеры с домашним обедом. Клавдия была специалистом по переплётам, человеком основательным и мудрым.
— Ты чего такая бледная, Ксюш? Опять желудок?
— Нет, Клава. Опять свекровь, — Ксения отложила пинцет и сняла очки-лупу. — Вчера шесть тысяч улетели. Вентилятор, унитаз, витамины. Вадим вернулся с аварии, еле живой, а она... Она как вампир. Чувствует, когда он слаб, и давит.
Клавдия покачала головой, аккуратно разрезая котлету пластиковым ножом.
— А пенсия у неё какая? Ты знаешь?
— Она говорит — минималка. Жалуется, что не хватает на коммуналку, на еду. Мы первые полгода жили у неё, помнишь? Я тогда думала, с ума сойду. Каждый кусок хлеба провожался взглядом. Свет не включай, воду экономь. Вадим сам предложил съехать, сказал, что снимать дешевле, чем лечить нервы. Но, оказывается, на расстоянии она нас всё равно достаёт.
— Интересное дело, — задумчиво протянула Клавдия. — Мой муж тоже так маме помогал. Ныл, что у неё денег нет. А когда она, царствие небесное, померла, мы в шкафу под бельем нашли сберкнижки. Там полтора миллиона было. У них, у стариков, бывает такой сдвиг: копить, отказывать себе во всем, но с детей тянуть. Это как спорт. Или как способ контроля.
— Не знаю, Клава. Вадим её любит. Он хороший сын. Ему стыдно ей отказывать. А мне стыдно просить его заплатить за мои зубы, потому что деньги ушли маме на «Омегу».
Вечером, когда Вадим уже был дома и лежал на диване с книгой (он любил читать техническую литературу, успокаивался схемами), раздался звонок в дверь.
Это приехала Антонина Аркадьевна, мама Ксении. Она вошла, как свежий ветер: шумная, румяная, пахнущая укропом и смородиновым листом.
— А ну-ка, молодёжь, принимай гуманитарную помощь! — громко объявила она, ставя на пол тяжёлую сумку.
Вадим подскочил, расплылся в улыбке. Это преображение всегда удивляло Ксению. С собственной матерью он был напряжён, подбирал слова, морщился. С тёщей он расцветал.
— Антонина Аркадьевна! Ну зачем тяжести таскаете? Я бы сам заехал!
— Да ладно тебе, Вадя. Своя ноша не тянет. Отец вот картошки накопал молодой, огурчики пошли. Я вам грибочков банку открыла, с лучком. Сейчас картошечки пожарю.
Антонина Аркадьевна не была типичной тёщей из анекдотов. Она работала ландшафтным дизайнером, создавала альпийские горки богатым клиентам, а на своей даче отдыхала душой, выращивая простые овощи.
Через полчаса на кухне пахло жареной картошкой и уютом. Вадим ел с аппетитом, нахваливая тёщу.
— Золотые у вас руки, Антонина Аркадьевна. Вкусно, как в детстве.
— Кушай, кушай, тебе силы нужны, трубы ворочать, — ласково приговаривала она. — Ты мне лучше скажи, как у вас дела с квартирным вопросом? Движется?
Вадим чуть поперхнулся, опустил глаза в тарелку. Ксения вздохнула.
— Замерло всё, мам. В этом месяце даже в минус ушли. У Виктории Романовны батарея потекла, пришлось менять на биметаллические. Вадим перевёл.
Вадим напрягся, ожидая упрёка или нравоучения. Но Антонина Аркадьевна лишь покачала головой с пониманием.
— Ну, что поделать. Железо есть железо, оно ржавеет. Родителям надо помогать, Вадим, ты молодец, что мать не бросаешь. Это правильно. Мужчина должен нести ответственность.
После ужина Вадим, по своей традиции, встал к раковине мыть посуду. Ему нравилось это делать, когда тёща была в гостях: он чувствовал себя частью какой-то идеальной, правильной семьи.
Ксения с матерью ушли в комнату.
— Мам, ну почему ты его хвалишь? — шёпотом возмутилась Ксения. — Мы так никогда не накопим!
Антонина Аркадьевна хитро подмигнула и достала из сумки конверт.
— Тише ты. Не пили мужика, он и так на двух работах жилы рвёт. На вот. Тут пять тысяч. Купи себе тушь нормальную, или что там тебе надо. А про зубы не переживай, я премию получу через неделю, добавим.
Ксения взяла деньги, чувствуя комок в горле.
— Мам, тебе самой нужно. Ты же крышу на даче хотела перекрыть.
— Крыша подождёт. А мир в вашей семье — нет.
Когда тёща уехала, Вадим долго сидел на кухне, глядя в темное окно. Ксения подошла сзади, обняла его за плечи.
— Ты чего загрустил?
— Знаешь, Ксюш... Вот парадокс. Твоя мама живёт одна в такой же двушке, как моя. Работает, да, но не миллионы получает. И у неё всегда есть гостинцы, всегда стол накрыт, и она ещё тебе деньги суёт. А моя... Она ведь тоже работала всю жизнь технологом на пищевом производстве. Неужели такая разница в пенсиях?
— Дело не в пенсиях, Вадим. Дело в отношении.
— Может быть, — он потёр шею. — Мать опять звонила, пока ты провожала Антонину Аркадьевну. Ещё две тысячи попросила. На такси до поликлиники. Говорит, ноги не ходят.
Ксения разжала объятия и молча вышла из кухни. Пять тысяч от мамы жгли руку. А две тысячи от Вадима уже улетели в чёрную дыру под названием «Виктория Романовна».
***
Середина недели выдалась сумасшедшей. Вадим работал без выходных, брал «халтуры» — частные заказы на сложную сварку. Он варил декоративные решётки для коттеджей, чинил рамы для грузовиков. Деньги копились на карте, но он боялся даже смотреть на баланс.
В обед он разговорился с Юрой, коллегой, который уже шестой год жил отдельно от родителей и выплачивал ипотеку.
— Слушай, Вадос, а ты матери сколько отстёгиваешь? — спросил Юра, жуя бутерброд.
— Ну... по-разному. В этом месяце уже тридцатник набежал. Ремонт, лекарства, бытовуха.
Юра поперхнулся чаем.
— Сколько?! Тридцать штук? Ты спятил? Я своей отправляю пять тысяч раз в месяц и оплачиваю интернет. Всё. Она у меня тоже пенсионерка, но, знаешь, у неё совести хватает не доить меня. А когда она начала ныть про санаторий, я сказал: «Мам, иди в профсоюз». Она пошла, поскандалила там немного, и ей дали путёвку! Бесплатно! А твоя просто села на шею.
Вечером позвонил Максим, старший брат Вадима. Он жил в Новосибирске, работал программистом и общался с семьёй редко.
— Привет, братуха. Как сам? Как мама?
— Привет, Макс. Нормально. Мама... ну, как обычно. Болеет, ломается всё у неё. Ты ей когда последний раз звонил?
— Неделю назад. Она просила денег на новый тонометр. Я перевёл пять тысяч. Слушай, а ты ей часто помогаешь?
— Постоянно, Макс. В этом месяце уже всё выгребла.
— Странно, — голос брата стал жёстким. — Она мне жаловалась, что ты вообще забыл про неё. Что не приезжаешь, денег не даёшь, что она хлеб и воду ест.
Вадима обдало жаром.
— Что? Я ей вчера две тысячи на такси кинул! На прошлой неделе шесть на вентилятор и унитаз! До этого батареи меняли!
— Ого... — Максим помолчал. — Понятно. Значит, работает по схеме «разделяй и властвуй». Вадим, прекращай это. У неё пенсия нормальная, плюс ветеранские. Она не бедствует.
Вадим положил трубку. В груди росло неприятное, липкое чувство. Обида смешивалась со злостью. Он ведь верил. Он правда думал, что спасает мать от нищеты.
И тут зазвонил телефон. На экране высветилось: «МАМА».
Вадим смотрел на экран секунд десять, прежде чем ответить.
— Да.
— Вадик! Это катастрофа! — голос матери был не просто тревожным, а истеричным. — Духовка! Моя любимая духовка взбесилась! Я включила пирог печь, а там что-то бабахнуло, дым пошёл, цифры на табло скачут! Приезжай срочно!
— Мам, я на работе завтра. Я не могу приехать прямо сейчас.
— Какой завтра?! Я боюсь ночевать в квартире с неисправной техникой! Вдруг газ?
— У тебя электрическая духовка, мам. Выдерни шнур из розетки.
— Я не достану! Там шкаф двигать надо! Вадим, ты хочешь, чтобы мать сгорела?
Это был запрещённый приём. Вадим сцепил зубы так, что скрипнули челюсти.
— Я приеду завтра утром. Всё.
Он нажал отбой. Ксения стояла в дверях спальни.
— Опять?
— Духовка.
— Вадим, если ты завтра дашь ей денег на новую духовку или на ремонт, я не знаю, что сделаю. Мы поругаемся. Серьёзно.
— Я просто посмотрю. Я не буду давать деньги.
Утром он ехал к матери с тяжёлым сердцем. Город был серым, унылым, как и его мысли. В квартире Виктории Романовны пахло затхлостью и лекарствами — запах, который она искусственно поддерживала, никогда не проветривая («сквозняки меня убьют»).
Мать встретила его в старом халате, с картинно повязанным полотенцем на голове.
— Ох, сынок, спаситель. Смотри, что творится.
Вадим прошёл на кухню. Встроенная духовка действительно выглядела темной и безжизненной. Он отодвинул шкаф (легко, мать преувеличивала тяжесть), проверил розетку, включил. Табло загорелось, выдало ошибку Е-05.
— Это плата управления, мам. Электроника полетела.
— Ну вот! Я так и знала! Это от старости! Надо новую покупать. Я уже присмотрела, тут в «Эльдорадо» скидки, всего тридцать тысяч. Вадичек, у меня есть пять отложенных, добавь мне двадцать пять, а? Ну как я без выпечки? Я же пирожки хотела тебе испечь...
Вадим медленно выпрямился.
— Двадцать пять? Мам, у меня нет таких денег сейчас.
— Ну займи! У Ксении спроси, у тещи этой твоей, она же богатая, с землёй возится! Вадим, ты что, оставишь мать без горячего?
В этот момент в коридоре зазвонил телефон матери. Виктория Романовна, охая, пошаркала в комнату.
— Сейчас, сейчас... Кто там ещё... Алло?
Вадим остался на кухне. Он механически нажимал кнопки на духовке, пытаясь сбросить ошибку. Дверь на кухню была приоткрыта.
— Да... Да, получила. Спасибо, Артур. Да, все хорошо, — голос матери изменился. Исчезли нотки умирающего лебедя, появился деловой, даже жёсткий тон. — Цветы? Ну, поливай раз в неделю. Обои не пачкайте. И кресло... Я просила не качаться, оно старое, антикварное.
Вадим замер. Артур? Какой Артур? И про какие обои и кресло она говорит? В этой квартире нет антикварного кресла.
— Сорок пять, да. Всё верно. Следующий платеж пятого числа, не задерживай, а то найду других. Квартира хорошая, центр, желающих много.
Квартира? Центр? 45 тысяч?
Он тихо вышел в коридор. Мать стояла спиной к нему, что-то записывая в блокнот. Её мобильный лежал на трюмо.
— ...проверь краны, чтобы не текло ничего. Всё, пока.
Она положила трубку стационарного телефона и обернулась. Увидев лицо сына, она дернулась, но тут же натянула маску страдания.
— Ох, Вадим, ты меня напугал. Ну что там с духовкой?
Вадим молча взял её мобильный телефон со стола.
— Ты что делаешь? Отдай! — взвизгнула она, пытаясь выхватить аппарат.
Но Вадим был выше и сильнее. Он знал пароль — четыре единицы. Он сам настраивал ей приложение банка, чтобы она могла платить коммуналку. Тогда, год назад, на счетах было пусто.
Он зашел в приложение.
— Отдай немедленно! Это личное! — она колотила его кулачками по груди, но он не чувствовал ударов.
На главном экране светилась сумма.
Текущий счёт: 2 700 000 руб.
Ниже: Входящий перевод: 45 000 руб. От: Артур С.
Сообщение: «Аренда за август».
Вадим поднял глаза на мать. В его взгляде не было ярости. Там была пустота. Холодная, мёртвая пустота разочарования.
— Что это, мам?
Виктория Романовна отступила на шаг.
— Это... это ошибка. Это не моё.
— Не твоё? Полтора миллиона на твоём счете? И перевод за аренду? Какую квартиру ты сдаёшь, мама?
Она прижалась спиной к стене, сжалась. Поняла, что врать бесполезно.
— Это брата, — прошипела она. — Дяди твоего, Павла. Когда он умер пять лет назад... Квартира досталась мне. Однокомнатная, на Ленина.
— Пять лет... — Вадим говорил тихо, но каждое слово падало, как камень. — Пять лет у тебя есть квартира. Ты её сдаёшь. По сорок пять тысяч в месяц. И ты... ты просила у меня тысячу на вентилятор? Ты выла в трубку, что тебе нечего есть? Ты знала, что мы с Ксюшей живём на съёмной, копим каждый рубль, экономим на врачах... А у тебя почти три миллиона?
— Это на старость! — вдруг заорала она, и голос её стал визгливым, противным. — Я старая женщина! Никому не нужная! А вы молодые, заработаете! Что я, должна была вам отдать? Вы бы профукали! А так деньги целы! Я копила!
— Мы бы профукали? — Вадим усмехнулся. Страшной, кривой усмешкой. — Мы мечтали о своем угле. Мы жили у тебя полгода, и ты считала каждую киловатт-часы. А у тебя была ещё одна квартира. Пустая. Или ты её уже тогда сдавала?
— Сдавала! — вызывающе бросила она. — И что? Это моё наследство! Я имею право! А ты сын, ты обязан содержать мать!
— Содержать? — Вадим швырнул телефон на трюмо. Экран глухо стукнул. — Ты не мать. Ты... Ты просто жадная старуха.
— Да как ты смеешь! — она захлебнулась воздухом. — Я тебя вырастила! Ночей не спала! А ну давай деньги на духовку! Ты обещал!
Вадим подошел к двери, начал обуваться. Движения были четкими, резкими.
— Ни копейки. Больше никогда. Ни копейки ты от меня не получишь. И от Максима тоже. Я ему сейчас всё расскажу. Скриншоты я себе переслал. Пусть видит.
— Вадим! Ты не посмеешь! Оставишь меня без помощи? Я в суд подам! На алименты!
Он открыл дверь и обернулся.
— Подавай. Суд посмотрит на твои счета, на твою недвижимость, на твой доход от аренды. И посмеётся тебе в лицо. Прощай, Виктория Романовна.
— Чтобы ты сдох со своей Ксенькой! — полетело ему в спину.
Он захлопнул дверь.
***
Домой он не ехал, а шёл пешком. Шёл долго, часа два, пока ноги не загудели. Ему нужно было выветрить этот запах — запах лжи и предательства.
По дороге он зашел в супермаркет. Набрал полную корзину: сыр, вино, фрукты, стейки из мраморной говядины — то, на что они всегда жалели денег.
Ксения встретила его с тревогой. Увидев пакеты, она удивилась.
— Что это? Мама дала денег? Или мы празднуем новую духовку свекрови?
Вадим прошёл на кухню, начал выкладывать продукты. Руки его слегка дрожали, но лицо было спокойным.
— Мы празднуем освобождение, Ксюш. Духовки не будет. И вентилятора не будет. И «Омеги 3» тоже больше не будет.
— Ты... отказал ей?
— Я узнал правду. У неё есть квартира. Однокомнатная, в центре. Она сдаёт её за сорок пять тысяч. И у неё на счету почти три миллиона.
Ксения села на стул, прикрыв рот рукой.
— Господи... Вадим, это правда?
— Да. Я видел счёт. Я слышал разговор с арендатором. Она просто тянула из нас. Из жадности. Из какого-то извращенного желания накопительства.
Ксения молчала минуту, переваривая услышанное. А потом вдруг заплакала. Не громко, а тихо, с облегчением.
— Значит, мы не виноваты? Значит, мы не плохие дети?
— Мы отличные дети, Ксюш. Слишком хорошие для неё.
В тот вечер они сидели на кухне, пили вино, ели стейки и впервые за долгие годы говорили о будущем без страха. Вадим позвонил Максиму, рассказал всё. Брат был в ярости, кричал в трубку, обещал приехать и "устроить разнос", но Вадим его остановил.
— Не надо, Макс. Игнор — лучшее наказание. Пусть сидит на своих мешках с золотом в одиночестве.
***
Прошло полгода.
Вадим и Ксения взяли ипотеку. Первоначальный взнос собрали быстро — без постоянной «дани» бюджет восстановился за пару месяцев, плюс Антонина Аркадьевна добавила немного («на шторы, дочка»). Квартира была небольшой, но своей. Светлой, с большим балконом, где Ксения устроила мини-мастерскую.
Виктория Романовна звонила. Первую неделю — каждый день. Сначала требовала, потом умоляла, потом давила на жалость.
— Вадим, у меня давление!
— Вызови скорую, мам. У тебя есть деньги на платную палату.
— Вадим, кран сорвало!
— Вызови сантехника. Тот сайт, где ты ищешь арендаторов, полон мастеров.
Через месяц она попыталась зайти через Ксению.
— Ксюшенька, ну повлияй на него! Он же зверь! Мать родную забыл! Я тебе бусики свои янтарные отдам!
Ксения, которая раньше терялась и мямлила, ответила жестко:
— Виктория Романовна, нам не нужны ваши бусы. И ваши деньги. Живите как хотите. У вас всё есть.
И вот однажды, поздней осенью, Виктория Романовна заболела. По-настоящему. Сильный грипп свалил её с ног. Она лежала в своей двушке, обложенная подушками, и слушала тишину. Вентилятор был убран в шкаф. Унитаз починил мастер за три тысячи. Духовка так и стояла сломанная — жаба душила тратить свои кровные.
Она позвонила Максиму. Не ответил.
Она позвонила Вадиму.
— Сынок, мне плохо. Температура тридцать девять. Хлеба нет. Привези лекарства, умоляю.
Голос Вадима был ровным, без эмоций. Как у робота.
— У меня сейчас заказ, я не могу. Позвони соседке, помнишь, та студентка снизу? Дай ей тысячу, она сбегает и в аптеку, и в магазин. Тысяча рублей, мам. Это для тебя теперь не деньги.
И он повесил трубку.
Виктория Романовна смотрела на телефон потухшим взглядом. Три миллиона на счете грели душу, но не могли принести стакан воды. Квартира в центре приносила доход, но арендатор Артур не будет слушать её жалобы на здоровье.
Её единственная подруга, та самая, что советовала "держать детей в узде", теперь лишь кивала в трубку:
— Вот, Вика, я же говорила! Неблагодарные свиньи! А ты им всё, всё...
Но Виктория Романовна понимала: не всё. Она давала им только свои страхи и требования, а забирала их жизнь. И теперь осталась с тем, что ценила больше всего — с деньгами. И с бесконечным, холодным одиночеством, которое нельзя было оплатить никаким переводом.
В её квартире было тихо. Ничего не скрипело, не жужжало. Но эта тишина была страшнее любого шума. Это была тишина пустого склепа, который она построила собственными руками.
КОНЕЦ
Автор: Анна Сойка ©