Академия искусств
Звук скрипки оборвался резко, словно лопнула перетянутая струна, хотя инструмент был в полном порядке. В аудитории с высокими потолками, где эхо обычно мягко обволакивало каждую ноту, повисла тяжелая тишина. Инга медленно опустила смычок. Её пальцы, привыкшие к беглым пассажам и сложнейшим аккордам, мелко подрагивали, но не от волнения перед концертом, а от глухого, свинцового переутомления.
Дверь в класс распахнулась без стука. На пороге стоял Герман. Он выглядел чужеродным элементом в этом храме музыки: рабочие брюки в пятнах цементного раствора, куртка, пропитанная запахом гари и дешевого табака, и лицо, на котором застыло выражение вечного превосходства. Он не удосужился даже вытереть ноги, оставляя на паркете грязные следы. В коридоре за его спиной испуганно жались студентки.
— Ты опять трубку не берешь, — не поздоровавшись, бросил он. — Я, по-твоему, бегать за тобой должен?
Инга аккуратно положила скрипку в футляр. Каждое движение было выверенным, механическим. Она знала: если начнет говорить сразу, голос дрогнет, а этого допустить нельзя. Герман воспринимал любую слабость как сигнал к атаке.
— У меня урок, Герман. Выйди.
— Урок у неё. Пи-ли-ли, — передразнил он, проходя вглубь класса и плюхаясь на банкетку у рояля. Бархатная обивка жалобно скрипнула под его весом. — Ты мне зубы не заговаривай. Мне бумага пришла. От приставов. Ты что, серьезно решила машину у меня отжать? У отца своего ребенка?
Инга посмотрела на него. Когда-то этот широколобый, крепкий мужчина казался ей надежным, как те печи, что он клал. Теперь же она видела перед собой лишь кучу камней, сложенную без раствора — одно неверное движение, и всё рухнет, завалив пылью.
— Суд присудил машину мне в счет долга по алиментам, — холодно произнесла Инга. — Ты не платил полгода. Я тяну сына, квартиру, кредиты. Ты спрятал все свои доходы, Герман. Ты получаешь наличные за заказы и смеешься мне в лицо.
— Потому что я мужик! Я зарабатываю горбом! — он ударил себя в грудь, и облачко кирпичной пыли взметнулось в воздух. — А ты... бренчишь тут. Твоя зарплата — курам на смех. Я тебе сказал: машину не дам. Сын и так сыт, не голодает. А колеса мне для работы нужны. Без них я как без рук.
— Ты без рук и с машиной, и без неё, — тихо сказала Инга.
Герман вскочил. Его лицо налилось кровью.
— Ты что вякнула? Я тебя подобрал, я тебя...
— Вон, — Инга указала на дверь смычком, как шпагой. Злость, холодная и острая, начинала подниматься в ней. Это было новое чувство. Раньше она плакала, уговаривала, пыталась достучаться до его совести. Теперь внутри была пустота, стремительно заполняющаяся ледяной злостью.
Герман усмехнулся, пнув ножку рояля.
— Ладно. Посмотрим, как ты запоешь, когда я вообще перекрою краник. Сама прибежишь.
Он вышел, громко хлопнув дверью. Штукатурка, конечно, не посыпалась, но звук был таким, что казалось, само здание вздрогнуло от отвращения. Инга осталась стоять посреди класса. Она понимала: это была не просто ссора. Это было объявление войны. И в этой войне она не имеет права проиграть, потому что за её спиной стоял сын, которому нужны были зимние ботинки, репетиторы и просто еда.
Гаражный массив «Северный»
Здесь пахло переработанным маслом, сыростью и старым железом. Лабиринты кирпичных боксов жили своей отдельной жизнью. В глубине одного из гаражей тускло горела лампа-переноска, выхватывая из полумрака массивный силуэт внедорожника.
Герман сидел на ящике из-под инструментов, держа в руке банку дешевого пива. Рядком пристроились его верные слушатели: брат Стас и старый друг Толян. Толян, лысеющий и вечно потный, уже год как успешно бегал от собственной бывшей жены и считался в их компании экспертом по «бабским козням».
— Ну и что она? — спросил Стас, ковыряя отверткой в зубах.
— А что она? — Герман сплюнул на бетонный пол. — Смычком мне тычет. Интеллигенция вшивая. Машину ей подавай. Ага, сейчас, разбежался. Я эту «Тойоту» по винтику перебрал. Лифт подвески, лебедка, усиленный бампер. Это ж танк! А она её продаст за бесценок или, того хуже, сама ездить будет. Представляешь эту курицу за рулем моего зверя?
Толян загоготал, аж живот затрясся:
— Да бабы вообще берега потеряли. Моя тоже всё ныла: дай денег, дай денег. А я ей: иди работай! Сама родила — сама и корми. Мы своё дело сделали, генофонд передали, дальше — их проблемы. Слушай, Герман, так а с тачкой что делать будешь? Приставы — народ ушлый.
— Да ничего не сделают, — махнул рукой Герман. — Я её перегнал сюда, в дальний бокс. Документы у меня. Скажу — угнали. Или разобрал. Пусть ищут ветра в поле. А пока она будет бегать, я еще пару заказов жирных возьму за нал, и вообще красота.
— Грамотно, — одобрил Стас. — А эта твоя, Инга... Она ж с характером вроде?
— Да какой там характер, — фыркнул Герман. — Тряпка музыкальная. Она голоса повысить боится, чтобы связки не сорвать. Пошипит и успокоится. Ей мамаша её мозги промывает, тёщенька любимая. Мол, как так, ребенка бросил. Да не бросил я! Вырастет пацан — сам ко мне придет, на охоту с ним съездим. А сейчас эти памперсы-шмамперсы... бабское это дело.
Герман с любовью провел ладонью по крылу автомобиля. Машина была его идолом, его крепостью. Она стоила больше, чем все годы брака, больше, чем уважение к самому себе.
— Главное, мужики, стоять на своем. Нельзя давать им слабину. Дал копейку — она рубль попросит. А так — пусть знает свое место. Я печник, профессия редкая, уважаемая. Деньги есть, но не про её честь.
Компания одобрительно загудела, открывая новые банки. Они чувствовали себя победителями жизни, стратегами, обхитрившими систему. Они не знали, что механизм уже запущен, и злость женщины, защищающей свое дитя, — это топливо куда более мощное, чем бензин в баке этого внедорожника.
Коттеджный поселок «Сосновый бор»
Огромный дом из красного кирпича еще только строился, но уже подавлял своим величием. Хозяин, важный чиновник с цепким взглядом, хотел камин. Настоящий, огромный, с изразцами. Герман работал здесь уже неделю. Это был тот самый «жирный» заказ, который должен был принести кучу неучтенной налички.
Инга узнала, где он, от общей знакомой. Она не хотела ехать, но сообщение от банка о просрочке платежа за кружок сына стало последней каплей. Она взяла такси и приехала прямо на объект.
Ворота были открыты. Герман замешивал раствор во дворе. Рядом стоял заказчик, обсуждая тягу дымохода.
Увидев жену, Герман замер. Мастерок в его руке дрогнул.
— Ты что здесь забыла? — прошипел он, подходя к ней. Он оглянулся на хозяина дома, который с интересом наблюдал за сценой.
— Ключи от машины, Герман. И деньги за прошлые месяцы. Сейчас, — голос Инги звучал ровно.
— Ты больная? — он схватил её за локоть и потащил в сторону, к бытовке. — Ты меня перед людьми не позорь! Вали отсюда!
— Я не уйду без того, что принадлежит моему сыну. Ты купил себе новый мотор для лодки, я знаю. А ребенку куртку купить не можешь?
Герман больно сжал её руку. Его пальцы были жесткими, шершавыми.
— Слышь, ты, пианистка. Ты берега не путай. Я здесь работаю. А ты здесь никто. Хочешь денег? Заработай. Иди в переходе поиграй, подадут. А мою тачку не тронь. Я её лучше сожгу, чем тебе отдам.
Инга вырвала руку. Боль от его хватки отрезвляла. Она посмотрела на его лицо, искаженное жадностью и презрением. Он действительно верил в свою правоту. Он искренне считал, что обкрадывать собственного ребенка — это доблесть, а жена — это паразит.
— Ты не сожжешь её, Герман. Ты слишком жадный, — сказала она, глядя ему прямо в глаза. — Ты трус. Ты боишься, что без своих железок ты — просто грязный хам.
— Пошла вон! — заорал он, замахиваясь.
Заказчик, стоявший неподалеку, нахмурился:
— Эй, мастер! У нас тут приличное общество. Семейные разборки — за забором.
Герман мгновенно сменил лицо, растянув губы в заискивающей улыбке:
— Виноват, Петр Сергеевич. Баба дурная, истеричка. Сейчас уберу.
Он толкнул Ингу к выходу.
— Еще раз появишься — я тебе пальцы переломаю, — шепнул он ей на ухо. — Чем тогда зарабатывать будешь?
Инга не ответила. Он угрожал её рукам. Её работе. Её ребенку. Герман перешел черту, за которой переговоры заканчиваются.
Квартира Инги
На кухне было тесно. Света, сестра Инги, кормила племянника кашей, пока мама Инги, Валентина Петровна, нервно переставляла чашки на столе.
— Может, не надо было к нему ездить? — причитала мать. — Он же бешеный. Еще ударит...
— Уже, — коротко бросила Инга, прикладывая лед к синяку на предплечье.
— Вот гад! — Света стукнула ложкой по столу. — Инга, давай я парням знакомым позвоню? Они ему объяснят.
— Нет, — Инга встала. Её глаза были сухими и страшными. — Никаких парней. Это моё дело. Он думает, что я слабая. Что я буду судиться годами, писать бумажки, которые он выкидывает. Он думает, что интеллигенция — это значит терпеть.
— И что ты сделаешь? — испуганно спросила мать. — Он здоровый лоб, печник, у него силы немерено.
— Сила не в мышцах, мама. Сила в том, кто готов зайти дальше. Он жадный. Он любит только себя и свои игрушки. Он думает, что спрятал машину.
Зазвонил телефон. Это была Ленка, подруга.
— Инга, привет! Ты не поверишь. Мой муж видел твоего благоверного. У торгового центра «Плаза», на задней парковке, где детейлинг для мажоров. Он там свою тачку намывает, похоже, покупателя нашел, хочет скинуть без документов или по липе какой-то. Там и братец его, и дружок этот лысый.
Инга замерла. Продать машину в обход решения суда. Получить деньги и спрятать их. И снова оставить сына ни с чем.
— Спасибо, Лена, — сказала она и положила трубку.
— Ты куда? — Света вскочила.
— Я за своим, — ответила Инга. Она подошла к зеркалу. Собрала волосы в тугой узел. Надела старые джинсы и кроссовки. Взгляд её изменился. В нем больше не было учительницы музыки. В нем проснулась волчица, у которой отбирают кусок мяса, предназначенный волчонку.
— Инга, не делай глупостей! — крикнула мать.
— Глупости закончились, мама. Началась воспитательная работа.
Детейлинг-центр за ТЦ «Плаза»
Огромная открытая площадка была заставлена дорогими автомобилями. Герман стоял у своего внедорожника, сияющего свежей полировкой. Рядом крутился потенциальный покупатель — какой-то мутный тип в кожанке. Стас и Толян подобострастно кивали, нахваливая товар.
— Не бита, не крашена, зверь-машина! Юридически чистая, мамой клянусь! — заливался Герман. — Просто деньги срочно нужны, бизнес расширяю.
Инга появилась внезапно. Она не бежала, она шла быстрым, тяжелым шагом, словно таран.
— Эта машина арестована! — громко, на всю площадку, крикнула она. Голос её, поставленный, сильный, перекрыл шум улицы.
Покупатель отшатнулся. Герман побледнел, потом побагровел.
— Опять ты?! Пошла вон, дура! — он рванулся к ней, намереваясь просто отшвырнуть, как на стройке.
Но Инга не отступила. Когда он протянул к ней руки, она не сжалась. Она ударила первой. Не по-мужски, кулаком, а по-женски, страшно — вцепилась ему в лицо ногтями и толкнула со всей силы злости, что копилась годами.
Герман от неожиданности оступился и налетел спиной на открытую дверь машины.
— Ты?! Меня?! — взревел он, бросаясь на неё с кулаками.
Инга не чувствовала страха. Она закричала — не от ужаса, а боевой клич. Она швырнула в него ведро с грязной водой, стоявшее рядом у мойщиков. Вода с песком и химией окатила Германа с головы до ног, испортив его «товарный вид» перед покупателем.
— Это машина моего сына! — орала она, хватая лежащую на столике полировальную машинку.
— Стой! Не смей! — завопил Герман, понимая, что она сейчас сделает.
Стас и Толян попытались подойти, но Инга развернулась к ним с работающей полировальной машинкой в руке, вращающийся диск которой угрожающе жужжал.
— Кто подойдет — без глаз оставлю! — рявкнула она так, что у Толяна отвисла челюсть. В её глазах горел такой адский огонь, что «группа поддержки» попятилась. Они привыкли воевать с плачущими женщинами, а не с фуриями. Они переглянулись и... просто отошли в сторону, делая вид, что они не с ним. Крысы бежали с корабля.
Герман остался один. Грязный, мокрый. Он кинулся к Инге, пытаясь вырвать инструмент. Инга, не раздумывая, ударила его тяжелым корпусом машинки в плечо, а затем вцепилась в лацканы его куртки.
Ткань затрещала. Она трясла его, здорового мужика, как куклу.
— Отдай ключи! Сейчас же!
— Ты больная... — прохрипел Герман, пытаясь оттолкнуть её, но поскользнулся на разлитой мыльной воде и с грохотом рухнул в грязную лужу.
Инга нависла над ним.
— Ключи! — она пнула его по ноге. — Или я сейчас разнесу эту машину по винтику! Я разобью стекла, я изрежу салон! Мне плевать! Если она не достанется сыну, она не достанется никому!
Она замахнулась полировальной машинкой над капотом.
Герман лежал в грязи, униженный, мокрый, глядя снизу вверх на женщину, которую считал ничтожеством. Он видел, что она не шутит. Она действительно ударит. И ремонт встанет в сотни тысяч. А покупатель уже сел в свою машину и дал по газам.
— На! Подавись! — он вышвырнул ключи из кармана в грязь. — Забирай свое корыто! Все равно она сломана!
Инга подняла ключи. Её руки не дрожали. Она выключила машинку, бросила её на асфальт (не в стену!).
— Она не сломана. Ты её вылизал для продажи. Спасибо за предпродажную подготовку, Герман.
Вокруг собирались люди. Сотрудники детейлинга, прохожие, водители других авто. Все смотрели на лежащего в луже «мастера» и стоящую над ним женщину с безумными глазами, но гордой осанкой.
Герман попытался встать, но подскользнулся снова. Его дорогие джинсы порвались на колене, куртка была безнадежно испорчена химикатами.
— Ты мне за куртку заплатишь! — завизжал он, срываясь на фальцет (хотя и не хотел этого).
— Из алиментов вычтут, — отрезала Инга. — Лет через десять.
Она села в машину. Завела двигатель. Мощный мотор заурчал. Она сдала назад, едва не переехав ноги Стаса, который всё-таки не решился заступиться за брата, и выехала с парковки.
***
Герман сидел в луже. Его мир рухнул. Машины нет. Денег с покупателя нет. Друзья, стоявшие в сторонке, боязливо переговаривались.
Но самое страшное случилось через минуту. К нему подошел администратор детейлинг-центра — мужчина крепкий и очень серьезный.
— Слышь, мужик, — сказал он, указывая на царапину на соседнем «Майбахе», которую Герман задел, когда падал после толчка Инги. — Ты тут цирк устроил, клиентов распугал. И вот на этой двери теперь вмятина от твоей задницы и пряжки ремня.
Герман посмотрел на блестящий бок чужого лимузина. Там действительно красовалась глубокая царапина и вмятина.
— Это она... это жена... — забормотал Герман.
— Жена уехала, — холодно сказал администратор. — А ты здесь. И расплачиваться тебе. Прямо сейчас. Мы полицию не будем звать, сами разберемся, но тебе не понравится.
Герман с ужасом понял, что покраска элемента на такой машине стоит больше, чем все алименты за год. И плюс испорченное оборудование мойки. И его собственная порванная одежда.
Он посмотрел на Стаса и Толяна.
— Пацаны, одолжите денег...
— Не, Герман, мы на мели, — быстро сказал Толян, пятясь. — Самим жрать нечего. Давай, держись там.
И они быстрым шагом направились к выходу.
Герман остался один, в грязной луже, с огромным долгом, без машины и без достоинства. Злость жены, которую он считал слабостью, оказалась ураганом, который снес его карточный домик жадности. Он впервые в жизни почувствовал настоящий, липкий страх. Он недооценил ту, кто защищала своего ребенка. И цена этой ошибки только начинала расти.
Автор: Анна Сойка ©